— По-моему, «Новый мир» поступил с вами неважно.
— Почему? Я этого не вижу.
— Очень просто. Взяли роман у «Знамени» и не стали печатать. Это предательство. Они обязаны были пойти на конфликт с цензурой. И не отступать.
— Не согласен. Это был единственный выход у редакции. Она лишь отложила печатание романа. А дальше будем бороться.
— А пойдет ли она на борьбу? — Он длинным носом нюхнул воздух.— Пока этим не пахнет. Оставят в тяжелый момент вас одного.
— Нет, Твардовский — человек слова.
— Не будьте, дорогой Бекуша, карасем-идеалистом. (…)
10 сентября.
В те же дни, то есть только что вернувшись в Москву, я узнал, что имеется еще одно заявление о моем романе, подписанное группой металлургов, работников Комитета по делам металлургии, которые тоже выступили с требованием, чтобы роман не публиковался. Их письмо (почему-то не переданное в «Новый мир») было адресовано в Комитет по делам печати.
Этот недавно возникший Комитет, которому теперь подчинена и цензура, еще рассеян по Москве, не заполучил пока единой крыши для всех своих, так сказать, подразделений. Отдел художественной литературы, например, занимает несколько комнат в здании Гослитиздата на Ново-Басманной.
Поехал туда. Меня принял заместитель заведующего Н. Мы и раньше уже были знакомы. Он не удивился моему появлению. Да, заявление группы металлургов ему известно. Да, этот документ здесь. Н. пошутил:
— Хотят вас сбить с катушек, Александр Альфредович.
— Так дайте же мне познакомиться.
Он какие-то мгновения, как мне показалось, колебался. Потом в глазах проблеснула игра. Он, видимо, решился.
— Дело в том… Это под грифом «секретно». Дам при условии. Во-первых, не выносить из этой комнаты…
— Пожалуйста. А что же во-вторых?
— Не ссылаться на меня. Не болтать, что я вам дал читать эти материалы.
Сие предисловие выглядело странным. Я сказал:
— Ведь я же автор. Кому же и читать, если не мне?
— Я же не отказываю. Но вот два условия.
— Понятно. Обещаю.
Он открыл сейф — черт возьми, еще и кабинета нет постоянного, а сейф уже тут как тут,— отыскал папку, раскрыл, протянул мне.
— Э,— произнес я,— тут чтения много. Может быть, разрешите пройти в какую-нибудь пустую комнату, чтобы я мог сосредоточиться?
Опять какие-то огоньки мелькнули в карих глазах. Ей-ей, он мне сочувствует. И кажется, готов не столь строго соблюдать неизвестные мне правила.
Он меня повел в большую пустующую комнату — зал заседаний, что ли,— усадил за просторный стол:
— Работайте.
И оставил одного. Я вынул из кармана блокнот, ручку. Стал читать. Вот верхний лист:
«Председателю Комитета по делам печати тов. Романову.
(…)Направляю заявление от группы металлургов. Поддерживаю их просьбу.
Председатель Комитета по делам металлургии Бойко. 21.VII.65».
На следующем листе просьба группы металлургов:
«…Просим дать нам возможность ознакомиться через соответствующие организации с романом писателя Бека о металлургах, прежде чем он будет опубликован в печати.
Подписи: Лемпицкий, Селезнюк, Каблуковский, Семочкин, Джапаридзе, Ксирихи, Ильин, Габриэлян».
Хм… Вот, значит, как была оформлена выдача цензурой посторонним лицам верстки моего романа. Незаконное дело!
Конечно, за этим стоит вдова. Была настороже. И кто-то вовремя ее оповестил, подал сигнал: верстка в цензуре.
Теперь понятно, почему протест металлургов не переслан в «Новый мир». Это же улика! Кто вам выдал верстку? На каком основании?
Далее читаю обширное, мотивированное требование запретить роман. Подписей уже шестнадцать. Это работники бывшего министерства металлургии. Заношу в блокнот фамилии. (…)
Письмо, как уже сказал, обширное. Несколько страниц на машинке. Не сомневаюсь: это рука вдовы. Составляю конспект. Некоторые фразы переношу в блокнот дословно.
Итак:
В лице Онисимова выведен Тевосян.
Мы ставим вопрос не только о Тевосяне. Роман Бека — клевета на обобщенный образ советского руководителя-коммуниста.
Книга не представляет художественной ценности. Копание в личной жизни, смакование подробностей трагической болезни.
Издевательская критика таких качеств руководителя, как знание дела, строгая государственная дисциплина, трудолюбие, четкость, аккуратность и т. д.
Пропагандируется мелкобуржуазная распущенность, анархизм и отрицание дисциплины.
Отрицательные черты Онисимова — хамелеон, замкнут, грубость, черствость.