Хаживал я и к Николаю Ивановичу (Бардин о нем как-то сказал: штабист), занимавшему разные руководящие должности в связанных с металлургией учреждениях, ныне члену коллегии в Комитете по делам металлургии. Он неизменно принимал меня с симпатией, с доброй улыбкой, неторопливо рассказывал, посвящая в скрытые от стороннего глаза всякие прошлые министерские истории. Мне нравилось своеобразие, независимость его оценок, характеристик.
И вот он подписал письмо против моей вещи. Как же могло это произойти?
Николай Иванович встретил меня так, будто ничего не случилось. Опять улыбка, открывавшая белые зубы, смягчавшая очертания тяжеловатой — коробовской — нижней челюсти, выражала благорасположение.
Мы уселись в кабинете. Начался разговор.
— Николай Иванович, как же вы подписали?
Он объяснил. У вас-де в романе получилось противопоставление Тевосяна семье Коробовых. Коробовы написаны с любовью. И уже пошли разговоры, что Коробовы подзадорили вас написать такой роман, дали вам материал. Поэтому-то, чтобы пресечь такие толки, я и подписал письмо.
— Но роман-то вы читали?
— Мне дали прочесть два отрывка.
— Значит, подписали, не прочитав роман.
Он повторил:
— Дали два отрывка.
— Какие?
— Случай в буфете. И сцена в эвакуации.
— И что же вы там нашли неверного?
Николай Иванович долго думает, вспоминает.
— Да вот. Он едет в эвакуацию в дачном вагоне.
— Но так и бывало. А еще что?
Опять он долго думал. Но так ничего и не ответил. И припомнил, рассказал один эпизод военных лет, связанный с Павлом Ивановичем и отцом. (Павел Иванович выругал отца, когда тот в 1942 году на Урале принял где-то на заводе подарок — кусок мяса.)
Я вновь вернул его к роману.
— Какие же отступления от исторической истины можете вы указать?
Нет, ничего не указал. Но выдвинул вот какой упрек (видимо, кем-то — не Хвалебновой ли? — сформулированный): в этом романе автор хотел угодить Хрущеву. И стал ругательски ругать Никиту. Обмазал-де дерьмом Сталина (хм, рьяно вступается за Сталина!), и сам оказался в дерьме. Э, мне, значит, еще лепят и угодничество? Ну, вряд ли ко мне это прилипнет.
Вновь припираю:
— Но как же вы могли подписать, не прочтя всей вещи?
— Мне вовсе не хотели показывать это письмо. Считали, что семья Коробовых использовала писателя. Я уже вам объяснял. И чтобы не было этих разговоров, я подписал.
Я покачал головой. Эх, Николай Иванович! Но, с другой стороны, надо его понять. Не удержаться бы, наверное, ему в Комитете, если бы не поставил свою подпись.
Затем Николай Иванович развил еще и такие мысли. Ваш прототип, возможно, был еще во много раз хуже, чем он описан у вас. Однако следовало изобразить его совсем другим. Симпатичным. Обаятельным. Можно дать и некоторые недостатки, но в основе это должен быть глубоко положительный образ. Так надо для воспитания молодежи.
Грустно было это слушать. Неужели такого рода примитивщина многими усвоена, широко распространена? Сколь же скудна, неинтересна станет литература, если уйдет от исследования нашего общества, заменит исследование подкрашиванием? Не хотелось даже спорить.
С неважным осадком в душе ушел я от Николая Ивановича. (…)
15 сентября.
Получил наконец чистую верстку в «Новом мире». Имею достаточное количество экземпляров. Своего рода маленькое первое издание.
Сегодня возобновлю работу над новой повестью. Самочувствие, настроение хорошие.
27 декабря.
Малеевка. И вот я опять в Малеевке.
Позади Япония и месяц в Москве после Японии.
К работе не притрагивался. Весь месяц занимался, главным образом, «проталкиванием» романа, а также всякими мелкими делами (рецензия, выступление по радио и т. д.).
Пришлось организовывать обсуждение романа на бюро объединения прозы. Опять пошли в ход верстки, которые ради такого случая предоставил «Новый мир». Но еще надо было проследить, чтобы вещь была прочитана тридцатью — сорока писателями (члены бюро да плюс актив), проследить, чтобы переходила от одного к другому каждая верстка. (…)
Оно наконец состоялось. И увенчалось, скажу, триумфом, какого у меня никогда еще не было. Потом (после обсуждения) говорили, что, когда выступал Каверин, у Бека навернулись слезы. Возможно, так оно и было. Во всяком случае, я был взволнован, растроган.
Здесь успокоюсь, войду в колею работы.
Стенограмма обсуждения — очень весомый документ. (…)