Но чаша все же меня не миновала. Звонили-таки из «Нового мира». Говорил Кондратович:
— Александр Альфредович, неприятная новость. Меня сегодня вызвал А. и заявил, что цензура аннулирует разрешение, которое дано на ваш роман.(…)
Ночью я не спал. Думал, прикидывал: что же делать? Неужели обречен на полное бессилье? Обращаться с письмом в ЦК? Но именно этого и хотели бы противники романа: передать вопрос еще в одну инстанцию, начать новое рассмотрение. И я лишь сыграю им на руку, если обращусь с жалобой, которая обернется затяжкой.
Что же предпринять? По всем признакам весы еще колеблются, надо лишь бросить еще гирьку на свою сторону, и перетянем. Но какую же гирьку? Неужели я совсем-совсем беспомощен?
И пришла мысль: объявить голодовку, так называемую смертельную голодовку. Требование у меня единственное: восстановить разрешение цензуры на публикацию романа в пятом номере. (…)
14 июля.
Позавчера вернулись из Малеевки в Москву.
Последнюю неделю я болел. (…) Возможно, и болезнь эта вызвана моими мытарствами, вдовой: довела!
Итак, что нового?
Оказывается, в римском еженедельнике «Эспрессо» помещена статья Дивио Дзанетти, недавно побывавшего в Москве. Целая главка в этой статье отведена моему роману. В Москве-де циркулирует еще не опубликованный роман Александра Бека «Новое назначение». В этом романе говорится о Тевосяне, который стал после смерти Орджоникидзе министром металлургии. Когда-то крупный революционер, Тевосян превратился в услужающего. В романе-де описано самоубийство Орджоникидзе. Автор показывает, как происходят в условиях пролетарской революции такие превращения, какое случилось с Тевосяном. Далее Дзанетти пересказывает сцену в метро. Причем многое перевирает; раннее утро заменил вечер, появилась откуда-то площадь Пушкина. Видно, что он романа не читал, а пользовался чьей-то информацией. Я, разумеется, с ним не встречался.
Кроме того, из Италии идут телеграммы, адресованные АПН. Одна от какого-то издательского деятеля, другая от «самого» Эйнауди. Они обеспокоены, почему задерживается высылка моего романа, уже переведенного на итальянский. Нервничает, как мне сказали, и переводчик. Это горячий неаполитанец, он грозит, что сам передаст итальянскому издательству свой перевод.
Таким образом мы вползаем в международную литературную непристойность. Статья Дзанетти — первый звоночек. (…)
16 июля.
Итак, приехал в редакцию. Кондратович уже вернулся из ЦК. Встретил меня словами:
— Сняли роман.
И рассказал подробности. Его вызвал инструктор — тот самый, кто курирует журнал,— и сообщил, что есть указание (или даже решение) снять роман.
— Почему? — спросил Кондратович.— Какая мотивировка?
— Ничего не могу вам сказать. Надо снять, и все.
— Я пойду тогда к Шауро.
— Зачем? Шауро за роман. Вопрос решается выше.
У Кондратовича сложилось впечатление, что указание исходит от секретариата или согласовано с самыми большими людьми. Он думает, что решено вообще роман не печатать, хотя инструктор и сказал, что недели через две будет что-то окончательней и, может быть, роман еще пойдет. Кондратович это воспринял лишь как утешительные слова.
Тут в комнату Кондратовича вошел Твардовский - хорошо одетый, благостно-седой, розовый, отлично выглядевший. Узнав новость, помрачнел. Все мы (и Кондратович, и Закс, и он сам) пошли в его кабинет. Кондратович опять пересказал подробности. Твардовский выговорил:
— Что же они мнят?
Кондратович повторил свои предположения. Потом я рассказал, как ко мне вернулась язва желудка, которую считал давно излеченной, вернулась, когда узнал, что разрешение цензуры аннулировано. Твардовский по этому поводу припомнил деревенскую неприличную частушку. Невесело посмеялись.
Решили, что надо определить позицию Союза писателей, и, если эта позиция будет твердой, тогда еще можно бороться. Я сказал:
— Они очень твердо держатся.
Трифоныч искоса на меня посмотрел:
— Не будь ребенком.
Посоветовал мне послать короткое, на полстраницы, письмо Брежневу.
— Обратись к нему с достоинством. Леонид Ильич, как же можно дальше писать, дальше работать? Иди в другую комнату и сейчас же напиши.
— Нет, я так не делаю. Надо обдумать, посоветоваться с женой. Такие вещи нельзя делать наспех.
— Но надо сделать именно теперь. Не теряя времени. Не позже как завтра.
— Ладно. Составлю, хотя ни на что не рассчитываю.
Потом я еще сказал:
— Слава богу, что все ясно. Теперь засяду года на три за новый роман. Принесу через три года в редакцию, и опять начнется кошмар.