— Вот именно.
Далее я изложил свои дела в АПН. Роман передан иностранцу для перевода. Издательство Эйнауди и римский еженедельник усиленно интересуются. Этому Твардовский придал значение:
— Да, если там роман уже объявлен, сие важно.
Еще пошутили, посмеялись. Я распростился.
Еду в Союз.
(…) Приободренный, я снова поехал в «Новый мир». Опять пришел в кабинет Твардовского. Все рассказал. Здесь настроение тоже поднялось. Трифоныч стал шутить веселее. Высмеивал мысль о голодовке.
Передал, что Симонов, узнав, что я объявляю голодовку, высказался так:
— Я тоже заканчиваю сейчас очень рискованную вещь. И, если не напечатают, заявлю: «Перестаю пить. Ни рюмки водки, ни стакана вина, даже к пиву не притронусь, пока не напечатают. Пусть-ка призадумаются».
И Твардовский хохотал. Обо мне сказал:
— Бек необыкновенно хитер. Но в нем есть и простодушие.
Я ответил:
— В этом-то и состоит мое особенное обаяние.
И опять все, кто присутствовал, захохотали (чуточку, пожалуй, подлаживаясь к своему великому редактору).
19 июля.
Сначала один пропущенный эпизод.
Кажется, я уже записал, что АПН поручило Юрию Домбровскому дать вступительную статью к моему роману для итальянского издания. Домбровский очень умный, проницательный, талантливый и отважный человек. Худощав почти до невероятия. Смуглое лицо будто обуглено. Неизменно вдохновлен. С ним приятно разговаривать. Он делился со мной размышлениями насчет вступительной статьи. Надо написать так, чтобы заинтересовать читателя, но это у нас вряд ли пропустят. Если же написать по-нашему, то этим отпугнешь заграничного читателя. Как быть?
И наконец он нашел решение. Во-первых, это роман, проливающий свет на трагедию Фадеева. Во-вторых, Бек — писатель, против которого восстают его прототипы. И что-то еще тоже завлекательное. Как-то при встрече он мне это выложил. Думаю, он подаст все это интересно, живо. (…)
Ну, возвращаюсь к последовательным записям.
Итак, вечером 17-го я выехал, едва успев приехать, из Малеевки в Москву, чтобы 18-го утром прийти к Мелентьеву в ЦК.
В поезде обдумывал, как вести себя у него, какую занять позицию. Записывал синим карандашом свои мысли (в этой же тетради на последних страницах). Вот кое-что:
«Мы, писатели, не можем разрешить этого грубого вмешательства вдов, пользующихся связями, затевающих интриги. Действуют какие-то избегающие гласности закулисные силы. Нарушается законность. Пусть металлурги выступят в печати перед общественностью. Споры нужны литературе. Предложите редакции «Нового мира» опубликовать вслед за романом критическое выступление металлургов, самое резкое. Я сделал все поправки, предложенные в Союзе писателей и в Комитете по печати. Роман трижды редактировался. Надо когда-то поставить точку. Подвести черту».
Решил, что принципиально не буду делать новых значительных поправок. Но не начинать с этого разговор, а подвести к этому.
Приехал домой. Рассказал Н. свой план. Она сразу перебила:
— Никаких «принципиально». Держись иного. Ты доведен до такого состояния, когда новое редактирование тебе уже не по силам. Обессилен. И это чистая правда. Уже не видишь свою вещь. И можешь ее испортить.
Я сразу согласился. Да, в этом сермяжная правда. И записал для предстоящего разговора:
«Я доведен, измотан. Настолько измучен, что физически не могу больше редактировать. Состарился. Болит язва. В редактировании наступает момент, когда художник больше не видит свою вещь. Я теперь в таком состоянии, что просто художественно испорчу свое произведение, если снова возьмусь за поправки. Портить не буду. Предпочту, чтобы роман не был напечатан»
Утром побрился, оделся в «международный» костюм, поехал.
Маленькая деталь: случайно вышло так, что меня подвез один из соседей по дому. И по дороге сказал:
— Человеку, который со мной едет, я приношу удачу. Если жена отправляется за какими-нибудь серьезными покупками одна, ничего не купит. Или купит не то. Просит меня: подвези. И тогда обязательно удача.
Черт побери, уже и приметам начинаю верить. Действительно, доведен. (…)
19 августа.
Завтра уезжаю из Малеевки. «Роман сдан в редакцию» писать бросил. Не получилось. Слишком подробно, слишком «художественно». Нужно несравненно суше, более бегло. Не для широкого читателя.
Может быть, приступлю позже еще раз.
Хочу вновь заняться второй книгой «Онисимова».
Насчет печатания первой пока никаких новостей.
А пора бы!
21 августа.
Сейчас с аппетитом сажусь за вторую книгу своей главной вещи. Это все более или менее выкристаллизовывалось. Закончу эту книгу маем — июнем 1973 года.