5 августа.
Хорошо работаю. Доволен работой.
Наконец-то в эти дни я обрел, уяснил концепцию романа (над которым уже столь долго тружусь):
он ее создал, а она потом его же сожрала, а затем и самое себя.
Концепция, как мне кажется, очень интересная. Дает возможность оживить всякие омертвевшие аксиомы, возвратить им новое содержание, звучание.
Это незаметная (которая вся уйдет в подтекст), но важная, крайне важная — возможно решающая для романа — находка. Отмечаю ее.
17 августа.
Позавчера случайная встреча с Твардовским.
Было около пяти часов дня. Выхожу из ЦДЛ: вижу, на остановке такси на площади первым в очереди стоит Тв. Лицо ублаготворенное, красноватое (оказывается, он читал свои стихи в редакции «Юности», затем посидел в ресторане с Полевым). Подхожу. Душевно здороваемся. Перекинулись парой фраз, подходит такси.
— Ты в Пахру?
— Нет, хочу сначала заехать в редакцию.
Тогда, если не возражаешь, и я с тобой. Потом на этом же такси домой.
— Садись.
Мы сели. Он рядом с шофером, я — сзади.
И за десять двенадцать минут езды славно поговорили. Он спросил, над чем я работаю. Я сказал:
— Роман к столетию со дня рождения Ленина. Напишу вовремя, но выйдет, наверное, к стодесятилетию.
Он еще поинтересовался романом, потом повернулся ко мне всем корпусом:
— Вот какая странная, какая неистребимая вещь — литература. Все настоящее живет, воскресает через 20, 30 лет. Топтали, уничтожали Бабеля, Платонова, Булгакова. А они живы. Неопубликованные вещи печатаются. За Платоновым сейчас все листочки подбирают, которых он пером коснулся. А где те, которые жали, разоблачали, истребляли этих писателей? Никто о них не помнит, и имена их никому не ведомы.
Потом опять как-то разговор перешел на мой будущий роман.
— Но только не давай мысли и переживания Ленина. Это литературе запрещено. Возьми Пушкина или Толстого. Гринева Пушкин и так и этак открывает, а с Пугачевым иначе. Или для Толстого и Наполеон и Кутузов — куклы. Только внешнее описание. Это закон литературы. Нельзя писать: Ленин подумал… Казакевич это переступил и был наказан неудачей.
Я немного заступился за Каз(акевича) — он-де имеет заслугу как экспериментатор, хотя эксперимент действительно кончился неудачей (потом уже я подумал, что Тв. имеет в виду не только Казакевича, но и Солженицына, который в «Круге первом» дает изнутри Сталина. Этого Твардовский, наверное, не приемлет).
Он спросил:
— Читал Драбкину?
— Да.
— Как ты считаешь?
— Написано не в полный голос. Робковато. И она идет в поправках на усиление этой робости.
— Но вещь-то благородная.
— Конечно. Я всей душой желаю ей опубликования.
Потом я спросил, как с моим романом, анонсируют ли они его.
Твардовский еще больше перегнулся ко мне, и глаза стали хитрыми:
— Даем в анонсе. А как же не давать. Тогда, значит, роман запрещен. А у нас запретов нет. И цензура (еще хитрей стало красноватое широкое лицо) ведь не запрещает. И надо кончать разговоры о запретах.
Подъезжаем к «Н. м.» Он достает кошелек.
— Зачем? Я расплачусь.
— Расплатись. И я дам. Пусть получит водитель, раз ему повезло иметь двух пассажиров.
Вышел из машины.
— Ну, я рад,— сказал он,— что ты в хорошей рабочей форме. А насчет твоего романа… Кое-что наклевывается. Но не хочу тебя обнадеживать, потому что это уже наклевывается почти год.
На этом мы простились.
13 сентября.
Отвлекся от романа. Написал три страницы в юбилейный номер «Нового мира». Очень дорого мне обходятся такие отвлечения. На три страницы затратил четыре дня. Переключиться, обдумать, написать, отшлифовать — все это мне дается нелегко.
По радио каждый вечер слушаю мемуары С. А(ллилуевой). Крупное событие, во многих аспектах крупное. Его последствия сейчас вряд ли можно предвидеть. Записываю, слушая. Там есть черточки, очень нужные мне. Это для меня тоже работа над романом.
4 октября.
Сегодня уезжаю в Москву. В Малеевке поработал хорошо. Очень доволен. Сделал большую вставку (на лист): ввод Ленина. Это была трудная задача.
И закончил бакинский период Кобы — две главы, в которых дана его первая жена. Тоже трудноватое дело. И с тем, и с другим, кажется, справился. В общем, задача, которую я сам себе поставил в эту мою бытность в Малеевке, исполнена. Очень доволен.
Хочется таким же ровным шагом работать и в Москве. Буду стараться.
О предыдущем своем романе вовсе и не думаю. Великое дело — работа, спасает от суеты, от растравляющих переживаний.