Потом все-таки что-то выяснилось, нам объявили: надо ждать еще два часа. Что же, ждем, балагурим, слушаем рассказы Женьки о коварстве Полевого, о чем-то еще.
Стало известно: в редакцию пришел Трифоныч. Подъехал Рыбаков. Сидим, как на похоронах. Будто где-то в соседней комнате лежит покойник. Я поднялся на второй этаж. Да, приблизительно в одиннадцать уже привезли завтрашний номер «Литгазеты» с заметкой о переменах в редакции «Нового мира». Это-то и создало особо похоронную атмосферу.
Мне кто-то сказал: «Хотите поговорить с Твардовским?»
Я пошел к нему. Он сидел серьезный, собранный. Зреет у него какое-то решение. (После мне сказали, что он дал телеграмму Брежневу с просьбой о личном свидании).
Итак, захожу.
— Здравствуй.
— Здравствуй. Ты зачем ко мне? Поболтать?
— Да.
Он ответил мягко, без раздраженности:
— Не надо. Мне сейчас не до болтовни.
— Ну, давай хоть пожму твою руку.
Пожал, ушел.
Прошло два часа. Говорят: «Еще надо ждать двадцать минут».
Розов за это время успел провести свой семинар в Литинституте и вернулся.
Наконец, уже в третьем часу, выясняется: Подгорный будет у себя только вечером. О встрече сегодня нечего и думать. Да и вообще, о чем с ним говорить? Мы хотели как-то задержать появление заметки в «Литгазете», теперь это делать уже поздно.
Ощущение полной беспомощности, бессилия.
Кондрат(ович) рвет какие-то бумаги в своем кабинете, чистит ящики. Что же, по домам.
Мы с Розовым взяли такси, заглянули в «Литгазету», я там взял завтрашний номер, поехали домой.
Мне потом говорили, что еще приходили писатели в редакцию, пришел и Солженицын.
Грустно.
Вчера я опять съездил в «Н. м.». Новость такая. Через дочь Брежнева удалось выяснить: он получил и прочел наше письмо (а также и письмо академиков по этому же поводу). И сказал ей: «Вопрос о Твардовском решен. Затем: «Я не люблю такого рода писем. Пришли бы три-четыре человека, поговорили бы». Ничего это письмо не изменило. (…)
Вот и кончился «Новый мир».
Были своего рода проводы-поминки. Собрались несколько писателей и все работники редакции в комнате Лакшина, появилась водка, рюмки, стаканы, нарезанная колбаса в бумаге, кислая капуста на тарелке, выпили за уходящих, выпили за Хитрова, еще какие-то были безобидные тосты.
Лакшин сказал, что Тв. не придет, просит его извинить, ему еще надо исполнять свои обязанности. Да, предстоит последняя обязанность — составить текст заявления и на этом поставить последнюю точку.
Закончился какой-то этап литературной жизни. И снова скажу: грустно. Но литература, верится, все-таки будет так или иначе жить, так или иначе пробиваться.
Трепыхаться уже нечего, буду опять втягиваться в работу.
1971
5 сентября.
Теперь вот какая новость. (…) Куски из моего романа напечатаны за границей в журнале «Посев». И там же дано объявление: целиком роман выходит в издательстве «Грани».
Какой там у них текст — верстка или рукопись? И если рукопись, то с главами о Писателе или без этого? Ничего не знаю.
В общем, биография романа стала еще интереснее.
Пока не могу предугадать последствий этой заграничной публикации.
13 сентября.
Похороны Хрущева.
20 декабря.
Умер Твардовский.
— Еще одна жизнь кончилась,— сказал Анатолий Рыбаков.
С этой жизнью была связана — так уж случилось — и моя.
Большой человек нашего времени, моего времени.
Вчера я поехал к Марии Илларионовне на Котельническую набережную. Она встретила меня как своего. Поцеловал ей руку, а потом и лицо. Поцеловал Валю.
Провел у Твардовских больше часа.
Народу там было немного — Симонов (он ушел через две-три минуты после моего прихода), Лакшин, Дементьев (оба они сидели с Марией Илларионовной целый день — я приехал уже к вечеру), Закс, Залыгин.
Ждали чьего-то приезда (как поздней выяснилось, представителей Союза писателей), они позвонили, что едут, но почему-то задержались.