– Дедушка Гаффар называет её Ханшей, – хихикнула Ари, успешно осваивая шпионаж за мыслями близких. – И все остальные тоже начали. Ей нравится, – ласково улыбнулась она поднимающейся на ноги медведице.
Та неспешно шагнула навстречу, и Наруга поприветствовала её церемонным наклоном головы:
– Здравствуй, дорогая. Как дела?
Ханша добродушно фыркнула, дескать, сама видишь, и покосилась на сынка с его пилотом. Хаук лежал на пузе и что-то упорно выковыривал из земли. Дубль-Ха торчал рядом, припав на передние лапы и задрав задницу с напряжённо скрученными хвостиками. Он сопел и явно готовился хватать всё, что бы его дружок ни выудил на поверхность.
– Да уж, вижу, – усмехнулась Наруга, пристроившись к развернувшейся медведице. – Не было у тебя забот, так мы на шею свалились.
Ханша ворчливо закряхтела, сетуя на невозможных сопляков, что вечно шалят, невзирая на добрые намерения вырастить их людьми. А Ханан завозилась, норовя выкрутиться из рук. Наруга их разжала, и маленькая Ари метнулась к дружкам – у неё зудело разобраться с тем, что они добывали из недр.
Мама медведица нарочито возмущённо фыркнула – как и все матери, она ожидала горячих ответных возражений. Наруга рассыпалась в заверениях, что её детки самые-самые. И её воспитание самое-самое. Беррам вообще круто повезло заполучить в стаю столь разумную и основательную даму. А что уж и вовсе феноменальное везение, так это её покровительство над их маленькой Ари. Тут Наруга была искренна до последней скопированной в теле хромосомы: Ханша сняла со всех огромный груз нынешних проблем и воистину титанический будущих.
Та благосклонно приняла комплименты. Снова развернулась и покинула собеседницу, направившись портить своим деткам их подозрительное веселье. Наруга хмыкнула, пожелала мелюзге удачи и потопала к отцам-командирам. Девчонки до них уже добрались, успели повисеть на объявившейся Гранке и зацеловать Нутбера с Бробером – Гаффар им не дался. Зато указал на роскошные прибрежные кусты, где полыхали два костра, дескать, обед для бродяжек готовится в пожарной спешке.
Девчонки вспорхнули и полетели насыщать истомившиеся желудки. Наруга махнула рукой всем старикам одновременно и без пересадки последовала к кормушке. Гранка как раз шуганула двух мужиков-кухарей и взяла дело в свои руки: сплавила заботу Бинке. А сама презентовала подругам свежее печево: и хлеб, и круассаны, и прочие вкусности, по которым те жутко соскучились, блуждая по лесам.
– Ты человек, – поздравила её Наруга, цапнув сразу три круассана и приличный шмат мяса.
– Бери выше: человечище, – провозгласила Гранка, жестом пригласив её приземлиться рядом.
А уселась она чуть в сторонке от галдящих девок рядом с грудой рюкзаков – намекала на большой разговор с непременными последствиями. Наруга тяжко вздохнула, плюхнулась подле хитромудрой славянки и поспешила набить рот, отгораживаясь от немедленной попытки втянуть её в дебаты.
– Не выйдет, – иронично усмехнулась та. – Наши танольские старики-разбойники мне всю плешь проели творящимися безобразиями. А холостяки чуть бунт не подняли, требуя выдать мерзавца, лишившего их такой великой радости.
Наруга не успела вникнуть в суть претензий, как Ракна на весь белый свет трагично процитировала что-то из древних поэтов:
– Где под каждым ей кустом был готов и стол, и дом!
Девчонки захихикали и забросали бывшую студентку игривыми комментариями.
– Что это с ней? – не слишком любопытствуя, осведомилась Гранка.
– Оштепенилащь, наконеш-то, – прошамкала Наруга с набитым ртом. – Вот и оплакивает щебя.
– Ойбер? – задумчиво кивнула Гранка.
– Ладно, – тяжко вздохнула Наруга, дожевав первый круассан. – Давай поговорим. Господи, как всё достало! Ни дня покоя.
– Можно подумать, ты сюда загремела прямиком из монастыря, – съязвила подруга, мигом сбросив маску матроны, уставшей от тупости окружающих. – И сколько, интересно, выходных на неделе ты имела прежде?
– Вино есть? – капризно выдвинула условия переговоров Наруга.
Эта провидица сунула ей бутылочку красного с её родной Азимары – дорогущей, между прочим, штуки. Наруга продавила когтем пробку из натуральной пробки и влила в себя половину бутылки. В животе на минутку уютно затеплилось – эту минутку хотелось прожить в неге и бездумности. Но Гранка пресекла неуместные нежности и с ходу дала по башке: