Сама «бедная девочка» носилась по космодрому, мотая всем нервы – невинная, как змея, кусающая тебя из засады. Малышке было всё интересно – не интересовало её лишь то, как она достала всех до самых печёнок. И бесконечными вопросами, и приобретённой вместе со шкуркой Ари манерой влипать в мелкие неприятности. То её собьют на лету чем-то длинным и тяжёлым. То она приземлится кому-нибудь под ноги. То вздумает успокаивать перенервничавшую корову, и та предложит желтоглазому психиатру сеанс корриды. За этот долгий скучный день резвушке успели устроить несколько переломов и отрубить левую кисть.
Хорошо хоть паразитка не испугалась – наоборот припухла, а то бы уважаемая Ханша устроила на площадке форменный погром. Умница Граша успела быстренько смотаться на место трагедии и вернуть телу хулиганки первоначальный вид. А кто вернёт мужикам, отрезавшим детскую ручку, их загубленные нервы? Ну да, поэтому Гет и решил устроить им анестезирующую пьянку.
Да – размышляла Наруга – майору стоило оставаться бездетным холостяком сотню лет, чтобы в награду за муки обзавестись ЭТИМ. Если раньше танольские бабы сочувствовали ему по бездетности, то теперь соболезнуют с точностью до наоборот. А вот Гранке не осмеливаются – из неё получилась неповторимая в смысле терпения мать. Круче неё в материнском пофигизме лишь Акери.
Эта неповторимая неповторимость, задумавшись, умудряется прощёлкать, когда её дочурка уползает с материнских колен, тряся зелёными косичками и таращась на мир жёлтыми глазёнками. Нет, на огромном подворье усадьбы берров всегда кто-нибудь дрыхнет. И чей-нибудь хвост непременно поймает удравшую малявку. Но дело-то в принципе. Если папа Риг отсутствует, мама же как-то должна включаться в процесс присмотра за младенцем. Бедолага и так поимел двойной геморрой: целых две Ари в семье и никаких утешительных перспектив на будущее.
Благо хоть малютка получилась не древовидная, а животноводческая – Дубль-Ри с удовольствием изображает из себя детскую коляску, таская её в себе часами. Зато танольцы включились в горячую дискуссию: если первая Ари замороженная, вторая Ари реактивная, то что, интересно, вырастет из младенчика?
– А по-моему, она подросла, – выдала критическое замечание Бинка, собирая пук косичек в какую-то сюрреалистическую конструкцию. – Гаффар, чо ты волнуешься? Берры же дольше растут. Вон Хаук, как был соплёй, когда мы явились, таким и остался. Так детям и скажешь: зато дольше проживёт.
– Изыди! – проскрипел правоверный мусульманин.
– А я чо говорю, – согласилась Бинка, придерживая конструкцию подбородком. – Ты вон как у нас помолодел. Мы тебя ещё женить успеем. Прикинь, у тебя сын родится, а у твоих дочек правнуки пойдут. Во хохма-то будет! – задорно оскалилась она и упустила контроль над причёской.
Косички выскользнули и рассыпались по плечам Гранки. Но собрать их снова не довелось: среднетоннажник, что торчал с левого края площадки начал отчаливать. Следующим на это место должен был приземлиться челнок Зияда – отца Ханан. Гаффар подскочил, дабы отловить внучку. Та порхала у пакгаузов над коровьим загоном – пыталась выполнить поручение Гета пересчитать скотину. Судя по тому, что она торчала там битый час, калькулятор в её головке сбоил от силы Ису: постоянно сбивался и начинал заново.
– Сиди, – велела Наруга, удержав Гаффара за руку. – Сама сбегаю.
– Так пошевеливайся! – взвыл он.
Узнав, что папа с мамой вот-вот сядут, Ханан спикировала в руки тёти Наруги. Переползла ей на закорки, и они понеслись к приземляющемуся челноку.
Первым, как и ожидалось, из люка выбрался сам Зияд. С памятной встречи он ни разу не возвращался сюда по причинам, которые знали только они с Гаффаром. Но весточки своим старик передавал. Гранка насплетничала подругам, дескать, этот умник не желал, чтобы девочка металась между настоящей матерью и приёмной. Мол, процесс привыкания застопорится, мол, нервы у всех испортятся, и эти «все» испортят жизнь ему. А он им не нанимался, и всё в таком же духе. Сама Гранка ничуть не беспокоилась о возможном соперничестве с Азиль за место в душе Ханан.
Наруга тоже не видела причин для мандража: эти два года девчушка почти не вспоминала свою семью. Кажется, она реально умерла тогда в преобразователе. И теперь считает себя каким-то другим существом: не просто оборотнем, а принципиально иной личностью. Когда до Гаффара это дошло, все боялись, что старик свихнётся, а тот страшно обрадовался. Он и сам всё больше скатывался в сторону иной личности, которую исподтишка в себе культивировал. Замечали-то все, но никто пока не сумел сформулировать, во что, собственно, он превращается. Остальные берры ничего подобного за собой не замечали – даже Бробер, в своё время дольше всех смирявшийся с новой жизнью.