Всё воображение пустила в дело, расписывая ту опасность, что гнала их к котловине. Живописала, раздувая её до неприличных кондиций. Давила на психику картинами гибели Шах, себя любимой, а потом и прочих по списку. Вожак начисто охренел от мрачных перспектив – благо, хоть человеческую ложь не распознавал. А то выплюнул бы сейчас пилота ко всем чертям. Ещё и наподдал бы – ему страшно понравился футбол, которому научили мандаринов в Таноле.
Наруга почувствовала себя взопревшей и потратившей на упрямца весь словарный запас. Он долго упирался, сдаваясь в час по чайной ложке. Наконец, вожак смирился с участью тягловой скотины и дал добро.
Неизвестно, что и как втолковывал мамаше Дубль-Гет, но на эксперимент та согласилась быстро. Недоумевающий сынок застрял, было, перед сидящим мандарином – она подтолкнула его мордой. Медвежонок с опаской заполз на оранжевый блин и распластался на пузике, жалобно вякая. Наруга аккуратно подняла раздувшуюся машину, и Нар поплыл, зафиксировав голову – мандарины были природными носильщиками собственного потомства. Таская детишек на макушке, они умудрялись сохранять до трети их численного состава – как раз для выживания вида.
В ногах у Нара шагали диверсанты, а медведи стянулись плотней, защищая носильщика. Ему пришлось переборщить с комфортными размерами, ставя себя под удар в лесу. Зато скорость отряда резко возросла, несмотря на то, что диверсантам пришлось попотеть.
На следующей стоянке Нар уже вполне спокойно принял на макушку малыша. А тот весьма бодренько залез на дядю мандарина, радостно вякая, когда его вознести под небеса. До просеки, что вела к котловине, оставался один переход. На памятный девицам холм взобрались уже по потёмкам. Гет наотрез отказался идти к котловине ночью. Всем нужен полноценный отдых: неизвестно, какая драка их ожидала на подходе к цели. Костёр развели только один: холм лысый, а снизу дров не натаскаешься. Медведи с дублями облепили его почти непроходимым валом. Брюхо набили на ходу, напились из реки, что омывала холм, и теперь дремали, набираясь сил.
Люди и берры молча ели, думая каждый о своём. Наруга ощущала, как планета треплет нервы у кандидатов в покойники. По сути, они ей никто, и звать их «не ждали». Но общие испытания, как известно, рождают всякие там зацепки… и вообще…
Она первой нарушила тяжёлое молчание:
– Ребята, ещё не поздно передумать. Гет, мы сможем пробиться к Танолю?
Тот бросил взгляд на темнеющий внизу лес, набитый резкими звуками до отказа. Затем с сомнением покачал головой.
– Поздно, – почти равнодушно бросила Шатхия. – Сама знаешь.
– Тогда мы были людьми, – возразила Наруга. – И совершенно одни.
– Дублей положим, – сухо напророчил Гет. – И семью. Мужиков однозначно. Сами, может, и выберемся, если грамотно поскачем по головам. Но рискованно. При такой концентрации зверья каждую минуту могут порвать. Даже если успеешь выскочить, не факт, что на чистую землю. Скорей всего, к очередной пасти.
Он мог и не распинаться. Первая же фраза поставила её на место: Наром она никогда не рискнёт ради чужих. Тут ради своих-то людей не знаешь, на что решишься, а с этими…
– Бросьте, – бесстрастно предложил Стив. – Шанс повернуть мы не использовали. Это наша проблема.
– Жутковато, – повёл плечами Николас. – Ладно бы просто умереть. Но так.
– Это не больно, – напомнила Шатхия. – Просто страшно. Но можно не смотреть. Знала бы тогда, не стала бы смотреть в глаза этой смерти.
– А семью там не порвут? – нахмурился Ханс. – Им-то зачем? Может, уведём их куда-нибудь в безопасное место?
– Сейчас безопасней котловины для них места нет, – успокоил его Гет, одобрительно качнув головой. – Как только с вами будет покончено, зверьё оттуда пулей вылетит. Они туда и лезут-то лишь для этого, – усмехнулся он. – Семью никто не тронет.
– А вы не хотите передать что-то родным? – проснулась в Наруге забота о ближнем, пусть и постороннем. – У меня есть блокнот, – кивнула она на рюкзак, что вечно таскал Дубль-Гет. – И обычная ручка. Если напишете письма, мы обязательно передадим торговцам. Они люди надёжные, не забудут доставить.
Стив лишь отрицательно мотнул головой. Никаких эмоций предложение не вызвало – видать, не с кем ему прощаться.