– Принял. Хотя и неохотно, – пожаловалась Ари, печально собрав в кучу бровки. – Но, я буду стараться. Пока не получу право на полное слияние.
– Час от часу не легче, – ставя перед Наругой кружку с чаем, вздохнула Бинка и шлёпнулась на крякнувшую лавку: – Какого рожна тебе неймётся? Чо тебе в мандаринах не живётся? Или в медведях. Гляди, доведут тебя твои деревяшки. Всю кровушку повысосут.
– Повысосут? – опешила Акери.
– Давай, напугай её хорошенько, – поздравила драматическую предсказательницу Наруга. – Она оттуда вообще перестанет вылезать. Да, оранжерейная ты наша?
– Ты о чём? – окончательно растерялась Акери.
– О моих коренных зубах! – вдруг рассердилась Наруга. – Ты у нас, конечно, с приветом, но не идиотка же.
– Ты о Ригбере, – сообразила иногда донельзя тугодумная Ари. – А что с ним?
Три умные, прожжённые бабы переглянулись и расписались в бессилии. Ругаться бесполезно. Увещевать этот природный феномен – как попытка создания против неё коалиции с её же кедром. Разве что сунуть паразитку в обеденный стол – тоже ведь дерево. А какая масса преимуществ! И на глазах, и Нутбер перестанет их доставать за нерадивость в деле присмотра за неуловимой, как ртуть, Ари.
Тут во входную дверь чем-то садануло. Встречать гостей никто не пошёл: весь Таноль знал, что в этот дом можно и днём, и ночью, и по приглашению, и когда заблагорассудится – не заперто. В кухню влетел загорелый белоголовый подросток с вытаращенными глазами. Мигом отыскав взглядом желтоглазую фею, он вывалил жуткую новость о чёрной лихорадке. Дескать, та завелась нынче в доме Кривых, что на верхней улице. Не в том, где пять лет назад тётка Кристина учинила пожар. А в том, где прошлым летом дед Михайла с сынами нажрались и порубили в капусту все лавки.
Казнь зеленушки пришлось отложить. Славянки разом скуксились, будто пришибленные одной дубиной в оба лба. Наруга тоже как-то обмякла. Загадочная болезнь под названием чёрная лихорадка, какой хочешь, настрой похерит: что лирический, что героический. Даже Акери провожать не пошли. Едва она ушла, достали бутылку и принялись топить в водке непотопляемое.
Акери семенила по улице на западный край, и размышляла о людях с их непонятной логикой. Уж больно она у них многолика. Вот её подруги довольны, что перестали быть людьми, и при этом мечтают о женском счастье. Спрашивала их: как одно вписывается в другое? Кто-то посмеялся. Кто-то сердился, что к ним пристают со всякими пустяковыми вопросами.
Прежде Акери не слишком хорошо знала людей. До переезда во дворец мужа, она безвылазно жила на острове крохотного могущественного народа Ари. Ей, конечно, объясняли, кто такие люди, и чем Ари от них отличаются. Но те поучения казались какими-то сказками. Зачастую неправдоподобными, ибо парадоксальность людей не ведала границ разумного. Во дворце мужа ей не слишком везло с изучением человечества: жену царевича почти никуда не выпускали. Занимали каждый её день всякой чепухой.
Только здесь Акери, наконец-то, столкнулась с людьми лицом к лицу. Но не слишком удивилась: при всей своей парадоксальности они вполне гармоничны. Вечно мучаются вопросом о том, чего они, собственно, хотят, но всегда точно знают, как этого добиться. С ними рядом опасно и безумно любопытно. Во всяком случае, гораздо любопытней, чем на собственном острове, где каждый занят исключительно собой. А здесь маленькой Ари интересовался каждый, пусть она и не сказала ему за три месяца и пары слов.
Вот она вылечила маленького мальчика, что сломал ноги. И за один поступок получила кучу благодарностей, будто спасла целую страну. Люди были и плохими, и хорошими. И всего в них так много, что Акери впервые за свои полсотни лет жизни задалась вопросом: а, какая же она сама?
– Слава тебе, Господи! – словно в ответ на её вопрос, принеслось откуда-то сверху.
Акери задрала голову и увидала женщину, заполошно скачущую по лестнице с верхней улицы. Она остановилась, давая понять, что нет нужды так торопиться – можно и оступиться, и скатиться вниз, и что-то себе сломать. Женщина поняла её правильно и тотчас сбавила ход, хотя и поторапливалась.