– Тебя тоже нелегко, – поняла свою оплошку Шатхия. – Но Галя хитрая.
– Хитрей наших воровок? – усмехнулась Наруга. – К тому же не забывай о людях. Думаешь, им плевать, кто у них в оборотнях бегает?
– Старики тебя уважают, – почтительно констатировала хутамка. – Ты хозяйка.
– Дело не в этом. Поселенцы не захотят, чтобы волшебными камушками распоряжались чужаки. А те явятся сразу за Галей.
– Будет много шума, – досадливо дрогнули чёрные брови. – Много крови. Нельзя её пускать в Таноль. Надо прежде убить. Сразу.
– Сразу не выйдет, – оборвала ей крылышки Наруга. – Мужики не дадут. Придётся выпустить эту сучку из котловины. Спровоцировать и толкнуть на глупость. А потом порвать к чёртовой матери. Правда, она может успеть завести дубля. Что, если это будет наша медведица?
– Не будет, – пренебрежительно скривила губы Шатхия.
– Ты не перегибаешь?
– Гет тебя любит, и Дубль-Гет тебя любит, – возразил прирождённый животновод. – Игбер Юльку любит, и его медведь любит. Ойбер Ракну…
– Я поняла. Намекаешь, что Дубль-Пат слишком ровно дышит на Галю?
– Нормально дышит, – пожала плечами Шатхия. – Как всегда. Он её не любит.
– Уверена?
– Видела. И Гранка видела.
Наруга задумалась. Начала, было, прикидывать пятку ко лбу, но Гет протрубил подъём:
– Дамы! Нам пора!
Довольные медведи вытирали морды о траву. Нар как-то попробовал за ними собезьянничать, так кувыркнулся и чуть не переломал ноги. Шатхия поднялась и направилась к мандаринке. Та сидела на пузе, вычищая передними лапами мясо из зубов. Процедура уморительная, особенно когда мандарины начинают умывать рожу – натуральные кошки.
Дубль-Нар учуял настроение пилота и застыл: колени в раскоряку, лапы во рту. Мужик никак не мог понять, что делает не так, если всё так – потому что, как всегда, с самого детства. Наруга шла к нему, мысленно хваля вожака за всё подряд. Тот удовлетворённо курлыкнул – в его башке всё встало на места – и продолжил чистку зубов.
Тем временем медведи захлестнули хвостами второго червя, с сожалением косясь на объедки первого. Они обрели подходящие для транспортировки кондиции и потащили добычу к перевалу. До склона буксировка проблем не доставляла, но лазать по горам с такими гарабитами – смешить людей. Однако, сдувшись, червя наверх не втащить, а дохлый он может трансформироваться только в гниющую падаль. Причём, довольно быстро.
Ситуация штатная. Супруги-мандарины пристроились за согнутым подковой червём, упав на колени передних ног. И вот так ракообразно, поставив на попа блины, принялись толкать добычу, облегчая процесс. Уговорить дублей уполовинить эту груду мяса – бросив остальное – потрудней, чем обучить их гадать на картах или научить вязать носки. Так что мужики тоже подсуетились, соорудив себе постромки, но их вклад в общее дело был, скорее, морально-этическим.
И корячится бы им тут до скончания веков, но вскоре на вершине перевала показались Дубль-Ри с папой. Они радостно гыгыкнули и покатились навстречу своему обеду. Вчетвером медведи допёрли его с грехом пополам до вершины и дружно повалились отдыхать. Наруга хохотала до колик, когда Дубль-Ри подполз к червю на брюхе и вгрызся ему в бок. Передние лапы разрывали толстенную шкуру, а задние сучили в сладостном нетерпении, натыкаясь на собственные хвосты. Вниз червяк катился своим ходом, обдирая шкуру и натыкаясь на валуны. Медведи съезжали следом, периодически задавая ему пинками ускорение.
Риг лежал на прежнем месте и подрёмывал. Акери распласталась на ветке по-кошачьи и дрыхла без задних ног. Гранка сидела у костров, добросовестно поддерживая огонь.
– Любовалась? – кивнула Наруга на преобразователь, плюхаясь рядом с мрачной подругой.
– Пойду, посмотрю, – намылилась, было, и Шатхия.
– Не ходи! – каркнула Гранка, шерудя палкой угли. – Не на что там любоваться.
Шатхия послушно опустилась на песок и легла, сверля глазами огонь. Мужики пластали червя, споласкивая куски мяса в котелке с водой. Дубль-Ри с папой медведем, юношей и Грашей пировали от всей широты души – только клочья летели. Мама медведица деликатно чавкала, то и дело, гоня от себя мелкого – паршивцу просто чесалось куснуть там, куда нацелились родительские клыки. Всё, что вокруг казалось ему мелким и невкусным.