У всех, кроме Гранки, настроение было вполне себе нормальным – у Наруги вообще ничего не шевельнулось в сторону игольницы: ни воспоминания, ни любопытство, ни тревога. Даже странно на фоне дневных терзаний. Она взялась, было, подбирать слова, дабы ободрить подругу. Но плюнула на политесы и растянулась на спине, разбросав руки.
В сумеречном воздухе запахло кровавыми бифштексами. Мужики продолжали трепаться, бросая полоски мяса на угли. Дубли сыто урчали, но упорно терзали червя, словно боялись отойти и потерять его на бескрайних просторах пляжа. Подсвеченная последними лучами солнца, всходила первая луна. В котловине творилось что-то невидимое и не слышимое уху – лишь вялый зуд в голове намекал, что планета бесперебойно шаманит над своей идеей фикс.
Глава 13
И всё же назавтра к вечеру не выдержали все трое: попёрлись глазеть на местную кухню, где пекли оборотней. Гранка весь день ходила с истовым лицом великомученицы, завязавшей себя в тройной узел. Из карих глаз пропал её образованный, почти интеллигентный бесёнок, что проглядывал сквозь нарочитую наглость записной уголовницы. Такое из себя вымучила, что Наругу не раз подмывало двинуть подругу по уху, дабы всё в её башке встало на прежнее место. Попытки поддеть страдалицу едким или откровенно грубым словом даже не отскакивали от Гранки – они вообще не долетали до адресата. Она любила и умела страдать – Наруга не помнила, где вычитала эту фразу, зато теперь для неё проиллюстрировали, что имел в виду автор.
Шатхия с утра носилась по лесу, напялив каменную маску и демонстративно игнорируя бивак – ещё одна трагическая героиня. Такая непременно обязана в конце пьесы повеситься, покачивая скорбными босыми ногами. Или застрелиться по окончании прочувственного монолога. Представив хутамку в этой роли, Наруга даже чуть-чуть похихикала, наткнувшись на неё по пути к дереву, где угнездилась Акери.
Шатхия мрачно выслушала издёвки и пропала среди деревьев, дескать, пошла ты! И Наруга пошла, окончательно осознав: ещё не зайдёт солнце, как её вынудят тащиться к преобразователю: полюбоваться на промежуточный результат эксперимента. Если, конечно, не вмешаются мужики. В прошлый раз те весьма неохотно живописали процесс, а ведь наверняка бегали подглядывать за голыми девицами.
– Привет! – гаркнула Наруга, остановившись под деревом, где заряжалась Акери.
И тотчас пожалела: фея так вздрогнула, что чуть не сверзилась с ветки. Она зацепилась, укрепилась и опустила вниз горящие золотом глаза, зрачки которых сузились до незаметной снизу ниточки. Наруга видела лишь две жёлтые почти круглые фары, бессмысленно выхватившие из темноты посторонний объект.
– Да ты, я вижу, практически в норме! – похвалила она.
– Почему? – прилетело сверху едва уловимое дуновение.
– Так, не свалилась же! Подруга, тебе не надоело?! Даже Риг устал хранить тебе верность под твоим насестом! Вечер уже! Ты сутки там торчишь!
– Он ушёл? – натурально удивилась недотёпа, шаря взглядом по земле.
Наруга не смогла отказать себе в удовольствии поюродствовать: подняла поочерёдно ноги, показав, что не стоит на макушке Ригбера, ушедшего в подполье. Что поделать, если две нудные страстотерпицы вымотали с утра все нервы.
– Всё?! Убедилась?! – раздражённо выпалила она и приказала: – Быстро слезай! А то я подожгу эту чёртову сосну!
– Это кедр, – удивилась Акери.
– Да хоть бамбук! – завопила Наруга, пнув по стволу. – Слезай, пока я не рассвирепела! А то девки сейчас полезут в игольницу! И тогда!..
Оказалось, что у Ари на этот счёт имелось профессиональное возражение. Она махом спикировала на землю, состроив жутко деловую мордашку.
– Вот и зрачки появились, – выдохнув, похвалила Наруга. – А то не лицо, а маска на хэллоуин.
Она развернулась и потопала обратно на берег. Акери семенила рядом, нахмурив бровки и выпятив подбородок.
– Правильно, – одобрила Наруга, давя смешок. – Явимся, и сразу в морду.
– Кому? – вскинула бровки эта воительница.
– Девкам.
– Кто?
– Ты.
– Я не умею, – неуверенно призналась растерявшаяся фея и споткнулась.
Наруга прервала её полёт и пообещала:
– Научу.