На протяжении всей лекции Галя сидела, безотрывно пялясь в песок. Лишь пару раз Гранка поймала взмах ресниц, из-под которых в Наругу полетели ненавидящие взгляды. Патрика здорово расстроило её тупое честолюбие, хотя он вряд ли его опознал. Девушка просто чуток ошиблась – взыграло ретивое, как прокомментировала бы сейчас Бинка. Пат сидел рядом с ней, не зная, как успокоить невесту. Но та вела себя осторожно, не решаясь ломать трагедию, дабы не огрести от мерзавок беррих. Не устраивала демонстраций с ахами, вздохами и прочей лабудой. А со слезами у оборотней и вовсе дело дрянь – какая потеря для морального шантажа.
Однако Пат беспокоился не только о зарвавшейся зазнобе. По окончании лекции Наруги он покинул аудиторию и направился к маме медведице. Сел рядом с её мордой и взялся доставать даму извинениями да ещё с объяснениями. Та слушала его благосклонно, ласково касаясь трепача кончиками хвостов. Хотя Гранка утверждала, что она просто умеет спать с открытыми глазами, а хвосты вообще сами по себе.
Кончилось тем, что Патрика простил папа, сдержанно нахамив доставучему берру, мол, прощён и отцепись, зануда. Тот просиял, рукопожал папин нос и пошёл обратно к Гале. Но на полпути ему перешла дорогу Шатхия с Ханан на руках – ещё один природный самоцвет в деле манипулирования ближними. Малышке добрый берр очень нравился, и она не преминула его окончательно объездить. Пат не смог отказать, и оказался отрезанным от Гали до самого утра.
А утром очнулся Гаффар. Принёсся из преобразователя, вытаращив глаза и взывая к внучке. Та решила удивить дедушку и вылетела ему навстречу: ещё весьма неуверенно, но самостоятельно. Под ней топали Гет с Патом, обеспечивая малявке аварийную посадку. Посадка произошла с бедным дедом: на задницу с рукой на сердце и матами на языке. Жёлтые глаза внучки навели его на мысль о происках шайтана, что он и озвучил в адрес бесстыжих оборотней, сотворивших с бедным ребёнком такое непотребство.
– Вставай, почтенный! – усмехнулась Гранка, подбежав к нему первой с кучей заготовленного барахла.
Но вопреки логике призыва, сама бухнулась перед ним на колени и обняла полюбившегося старика. Тот вцепился в неё и зарыдал сухими глазами. Гранка гладила его по спине и что-то журчала, настаивая, что всё кончилось. И кончилось хорошо, потому, что Ханан жива, здорова и… Ну да, летает – какой в том грех? Душенька чистая, безгрешная, вот и сподобил Аллах. Остальные вон не летают. Ну, разве что Акери, так она блаженная. Юродивая – а с ними своя коллизия: телом-то взрослые, а умишком эмбрионы. Но высшему пилотажу она Ханан обучит, как надо, на радость всему православному мусульманству.
– Трепло ты, – укоризненно приласкал её Гаффар.
И подобрал оброненную Гранкой одежду. Развернул штаны и рубаху из тонкой замши. Неспешно натянул на себя обновы и принял в объятия внучку, которую Гет поймал за ногу и спустил с небес на землю. Ханан в одной пулемётной очереди поведала дедушке о всей своей новой жизни. В основном о том, как им повезло, и вообще жизнь прекрасна, раз не надо больше умирать. На этом моменте Гаффар испугался. Но внучка покинула его колени, дабы пофигурять ещё разик своей летучестью. А Гранка склонилась к его уху и шепнула:
– Она не вспоминает, как вас разорвали. И ты сделай милость: убери с лица трагическую рожу. Не напоминай ей, не стоит. Больно-то не было? – грустно усмехнулась она.
– Нет, – выдохнул он. – Как у меня сердце не разорвалось, не пойму – хвала Аллаху милостивому и милосердному!
– И не надо понимать! – подскочила Гранка и потянула его за руку: – Поднимайся! Буду тебя кормить. Знаю, что сейчас ты верблюда сожрёшь и не треснешь.
– Это всегда так? – удивился Гаффар, бредя рядом с ней к кострам.
– Со мной было. С беррами тоже. А про всегда рано говорить. Тех «всегда» и было-то трижды за сто лет. С вашим случаем.
– Гаффар! Старый чёрт! – Наруга раскинула навстречу руки.
Они обнялись, и старые подружки принялись потчевать старика мясом, печёными клубнями да личинками. Космический бродяга не знал, что такое брезгливость: ел да нахваливал. Берры, обложив старика с трёх сторон, затеяли с ним солидный разговор о видах на жизнь и урожай «панацеи». Риг обрадовал его, обозвав первым торговым представителем стаи. Дескать, майор спит и видит, на кого бы спихнуть те мизерные хозяйственные заботы, что влачит уже сотню лет. Гаффару же сам Аллах велел позаботиться о своей стае, где одни щенки да бабы.