Посреди дежурки стоял громоздкий стол. За столом восседал капитан, тот, которого я слегка прищемил столиком во время допроса. Перед ним лежала стопка чистых бланков и ручка. За спиной стояли два сержанта.
Завидя нашу процессию, капитан поднялся, нахлобучил на голову фуражку, принял официальный вид. И с этим вот видом обратился к нам со следующей речью.
- Ну-ка тише там, уроды! Сегодня отправляется последний за эту неделю этап. Каждый из вас сейчас будет подходить к столу, называть фамилию, имя, отчество, адрес, если имеется…
Речь капитана была прервана в самом ее начале, потому что мои сокамерники заметили выходящего из бокового прохода лейтенанта, того, что избивал девушку возле дверей нашей камеры. Капитан сидел к нему спиной и не мог понять, что так взбудоражило его питомцев. Впрочем, понять ему и не дали, потому что через секунду и капитан, и его конвой, и ободранный канцелярский стол были сметены.
Лейтенант успел только дотронуться до кобуры, но достать пистолет так и не успел. Человек десять окружили его плотной метелью мелькающих рук и ног, свалили на пол и принялись топтать. Капитан и два сержанта оказались в объятиях арестантов и никак не могли из них выбраться. Их просто распяли на стене, и каждого из них, подвешенного в воздух, поддерживали в таком положении по десятку рук.
Я в побоище участия решил не принимать. И так уж за сегодняшнюю ночь у меня накопилось достаточно долгов перед родиной. Поэтому я отошел в сторонку и закурил. У моих ног, прямо на полу, сидела девочка лет четырнадцати и рыдала.
-Эй, - я присел на корточки и тронул ее за плечо, - ты чего?
Она взглянула на меня своими громадными васильковыми глазищами, заполненными слезами, и зарыдала еще громче. Впрочем, она могла бы вопить и во весь голос – все равно никто не обратил бы на нее внимания, - все были заняты лейтенантом, который уже выл, как испорченная полицейская сирена.
-Прекращай бесполезное занятие, - посоветовал я от души, подумав вдруг о девушке, из-за которой угодил сюда: она-то где? Тоже, наверное, получит путевку…
И тут наступила тишина. И капитан с сержантами сползли по стене, обтирая известку. И люди снова выстроились в цепочку. И лейтенант затих на полу. Даже не стонал, представляете? Настоящий мужик! А, может, просто был без сознания…
Сержанты установили стол. Капитан сел за него. Двое арестантов собрали с пола разбросанные бланки, подняли ручку и тоже положили на стол. А лейтенанта, чтобы не мозолил глаза, занесли к дежурному, которому настоятельно посоветовали вызвать «скорую»… Одним словом, спокойствие и порядок были восстановлены. И капитан взялся за ручку.
По воле случая, я оказался в первом ряду. Капитан взглянул на меня, припомнил что-то и сдвинул брови. Потом покосился на дежурку, где пребывал лейтенант, усилием прояснил лицо и указал ручкой на меня:
-Этого пока обратно в камеру…
Прыщавый без лишних слов повел меня обратно…
8
8
Так продолжалось часов до двенадцати.
Блюстители формировали этап, выводя людей из камер. Но только одного меня всегда возвращали обратно. И, в конце концов, мне это надоело. Прогулявшись до дежурки в седьмой или восьмой раз и вернувшись в камеру, я дал себе слово, что больше ходить туда не буду, хватит!
В камере нас оставалось ровно пять человек. Все примерно одного возраста. Кроме одного мужика – тому явно перевалило за пятьдесят. Сидел он, бедолага, в сторонке – воплощение спокойствия и мудрости. Одет просто, но чисто и опрятно. Сразу видно, что человек тщательно следит за собой.
Двое парней примерно моего возраста режутся в карты. Первый из них высок, строен. Но лицо обросло черной шерстью и поэтому трудновато определить так, навскидку, сколько же ему может быть лет. Второй, тот, который постоянно проигрывает и жутко при этом злится – совсем молодой, лет двадцати, не больше. Коротко остриженные волосы не могут скрыть от постороннего взгляда длинного рубца, пролегающего по темени. Разговаривая, он постоянно щелкает пальцами, словно это движение, этот жест помогает ему подыскать нужное слово.
Четвертый обитатель камеры – спит, отвернувшись лицом к стене. Но по одежде сильно смахивает на бомжа. Пятый – я, и мне до чертиков надоели эти голые стены, исписанные и изрисованные местными Пикассо. Казалось бы, за время моего пребывания здесь, пора бы уже алкоголю выветриться из моего организма, но алкоголь думал иначе, и забурлил в моей крови. Вместе с кровью забурлил и я сам.