Трагические события, перевернувшие жизнь вымышленных Джибрила Фаришты и Саладина Чамчи (а потом и Салмана Рушди), начинаются после того, как они покидают Бомбей. Джибрил, кстати, живет в пентхаусе высотного дома на Уорден-роуд в районе Малабарского холма (построенном, совершенно очевидно, на месте родного дома Салима Синаи из предыдущего романа), откуда видна половина Бомбея, в том числе вечернее ожерелье (огни. — И. Г.) набережной Мэрин Драйв, Скэндэл Пойнт и море. Саладин родился в просторном, но уже изъеденном временем и ветрами парсийского стиля особняке из природного сульфата с колоннами, ставнями и маленькими балкончиками, расположенном почти на самом берегу Аравийского моря, у Скэндэл Пойнт. На предприимчивый ум юного бомбейца произвел неизгладимое впечатление случайно найденный на улице бумажник с фунтами стерлингов, и, совершая меркантильное предательство по отношению к родному городу, он окунулся в мечты о Лондоне: …он стал невероятно уставать от этого Бомбея с его пылью, вульгарностью, полицейскими в шортах, трансвеститами, киношными fanzines, спящими на тротуарах бомжами и притчей во языцех — поющими шлюхами с Грант-роуд, начинавшими как поклонницы богини Иелламы в Карнатаке и закончившими здесь как танцовщицы в более прозаических храмах плоти. Он был сыт по горло текстильными фабриками, внутригородскими электричками, всей неразберихой и культурой чрезмерности во всем, чем обладало это место…
Недовольство Саладина отражает элементы разочарованности самого Рушди, уловившего глубинные метаморфозы в городе детства и обнаружившего появившуюся в нем несамодостаточность: Бомбей оказался культурой римейков. Его архитектура передразнивала небоскребы, его кинематограф бесконечно перепевал «Великолепную семерку» и «Историю любви», заставляя всех своих героев защитить по крайней мере одну деревню от бандитов-убийц и всех своих героинь, хотя бы раз в их карьере — желательно в самом начале, умереть, предпочтительнее от лейкемии. Но, прижившись в Англии, Саладин начинает постепенно отвоевывать (как сушу у океана) обратно свой Бомбей — через попытки примирения с постаревшим отцом, что по сути означает признание кровного и духовного родства. Вот он снова оказался на Скэндэл Пойнт: Саладин почувствовал, как, словно прилив, нахлынуло прошлое, утягивая за собой, наполняя его легкие соленым вкусом возвращения после долгого отсутствия. Я сегодня не в себе, подумал он. Сердце прыгает… Когда он увидел грецкий орех, в дупле которого, как утверждал отец, спрятана его душа, руки у него затряслись. Так или иначе — душа героев Рушди всегда принадлежит Бомбею, и родной город дает им новый шанс на жизнь и смерть; в ценностной иерархии Рушди из четырех якорей души (место, язык, люди, обычаи) решающим является место. Полемизируя с высказыванием «Прошлое — это чужая страна», в «Воображаемых родинах» Рушди утверждает: «Прошлое — это дом». Оно не только было, но есть, даже если отчий дом подвергается физическому уничтожению: Он стоял у окна своего детства и смотрел на Аравийское море. Детство было позади, и вид из этого окна был не более как старое и сентиментальное эхо. К черту! Пусть приходят бульдозеры. Если старое отказывается умирать, новое не может быть рождено.
Пророческое проклятие Епифании, прабабки Мораиша Загойби: Пусть твой дом навсегда останется расчлененным — пусть его основы обратятся в пыль, пусть твои дети восстанут против тебя и пусть твое падение будет тяжким! — наполнено не мистикой, но человеческим опытом, постигшим, что «разделенный дом не устоит». Вскоре после выхода (1995 г.) в свет «Прощального вздоха Мавра» оно поразило и самого автора: путь в Бомбей ему оказался перекрыт.
Главный герой шестого романа-апокалипсиса Салмана Рушди, сын христианки Авроры и иудея Авраама, рожденный, естественно, на Алтамонт-роуд и живущий на Малабарском холме, признает: Я глубоко и навсегда влюбился в неистощимое излишество Бомбея. «Излишество», взращенное на благодатной почве города-гумуса, города-компоста, заключалось не только и не столько в эклектичной архитектурной всеядности города лачуг и небоскребов или мешанине запахов и цветов («слишком много багрянца и пурпура») либо уживающихся социальных контрастах, но и в том, что все реки впадали в его человеческое море. Он был океаном историй, и все мы были его сказителями и говорили одновременно. Какая магия была намешана в этот человеческий суп, какая гармония извлекалась из этой какофонии! За время своего существования Бомбей никогда не доходил до крайностей, как Дели или Калькутта, Ассам, Кашмир или Панджаб, где могли порешить за то, что ты обрезан или, наоборот, обладал крайней плотью, носил длинные волосы или коротко стригся, был светлокож или темнокож и у тебя был не тот язык… В Бомбее такого никогда не случалось. — Вы говорите никогда? — Ну ладно, «никогда» сказано чересчур сильно. Бомбей не получил прививки от остальной страны, и то, что происходило где-то еще — например, распри из-за языкового вопроса, — также расползалось по его улицам. Но по пути к Бомбею реки крови обычно разжижались, в них впадали другие реки, и к тому времени, когда они достигали городских улиц, уродства становились не так заметны. — Я сентиментальничаю? Теперь, когда я оставил все это позади, неужели наряду с другими потерями я утратил и ясность видения? — Может быть, и так, но я все равно стою на своих словах. О, Украшатели Города, неужели вы не понимаете, что в Бомбее было красиво то, что он не принадлежал никому и в то же время всем? Разве вы не видели ежедневные «живи-и-дай-жить-другим» чудеса, бурлившие на его переполненных улицах? На протяжении долгого времени невозможность межконфессиональной агрессии оставалась специфической приметой города-гиганта.
Магическая проза Рушди наполнена совершенно реальными фактами (от мировых до внугрииндийских), и поэтому коммуналистские силы, стремящиеся обезличить Бомбей и превратить его в однородную субстанцию, называются автором напрямую или наделяются такими прозвищами и характеристиками, что не узнать их невозможно. Красивая Мумбаи, маратхская Мумбаи, — ласкает словами город-женщину главарь мафиозной банды Майндук («лягушка-придурок»): однажды моя прекрасная Мумбаи, названная именем богини, а не этот грязный англофильский Бомбей вспыхнет пламенем по нашему знаку. И тогда Малабарский холм превратится в пепел и наступит рам-раджья (царство бога Рамы. — И. Г.). Майндук, целенаправленно прибирающий к своим рукам город, есть не кто иной, как Бал Тхакре, одиозный лидер воинствующей партии «Шив-сена» («Армия Шиваджи» — того самого галопирующего по ночам национального героя маратхов). Рушди с академической скрупулезностью — от побед на муниципальных выборах («Бомбей для маратхов!») до торжества в рамках штата — восстанавливает этапы прорыва к власти региональной «Шив-сены» и разрастание ее в общеиндийскую партию, сотрудничающую с фундаменталистскими организациями индусов. Рушди пишет о «маленьких гитлерах в стиле Майндука», хотя такое сравнение может обидеть Бала Тхакре, в своих речах часто апеллирующего к образу Гитлера, только эпитетом «маленький».