Операция оскопления возведена в ранг ритуала инициации, превращающей импотентного мужчину в собственно хиджру, или нирвану. Последний термин, хорошо известный из буддизма, хиджры интерпретируют как «освободившийся от желаний» и «возрожденный». Вплоть до конца XIX в. инициация проводилась в специальных помещениях храма Бахучары, но была запрещена местными властями; в наши дни она подпадает под статью Уголовного кодекса Индии, а потому проводится тайно. Поскольку операция считается прологом к новой жизни, ее проводит хиджра-повитуха, предварительно испросив разрешение у Бахучары, чье олеографическое изображение украшает жилища хиджр. Если Бахучара улыбнется в ответ, соискатель изолируется от окружающих и около месяца психологически готовится к операции. В знаменательный день, совершив омовение, обнаженный соискатель садится на низкий табурет и, сосредоточившись на образе Бахучары, входит в религиозный транс. Перетянутые прочной ниткой гениталии обрубаются двумя ударами крест-накрест, и в уретру вставляется предотвращающий зарастание прутик. Хлынувшую кровь не останавливают — она уносит с собой прежнюю идентификацию, и следующий после операции час считается определяющим для жизни инициированного. Рана, регулярно дезинфицируемая горячим кунжутным маслом, зарастает самостоятельно, а на 40-й день новоиспеченного хиджру с выщипанными на лице волосами и наряженного невестой, официально принимают в местную ячейку. Только оскопленный хиджра представляет реальную угрозу для обычных индийцев, поскольку считается, что в его проклятия перекачана утраченная им сексуальная мощь, и он в любую минуту может оскорбить окружающих, задрав юбку или подол сари, подтверждая свой почти сакральный статус. В идеале хиджра со временем обзаводится «мужем» и, продолжая участвовать в экономической деятельности общины, в свободное время занимается домашним хозяйством. Не прошедшему инициацию грозят семь перерождений в облике импотента.
Поскольку традиционные занятия стали приносить меньше доходов, хиджры активно занялись проституцией. В их среде это ремесло считается позорным, хотя они и пользуются большим спросом у клиентов, «будучи женщинами больше, чем сами женщины» — их «женственность» часто доходит до гротеска и эпатажа. Хиджры отращивают длинные волосы, наносят на лицо яркий грим, подражая героиням индийского кинематографа, и украшают себя драгоценностями. От евнухов (как их иногда называют в западной литературе) хиджры отличаются трансвестизмом, тягой к мужскому полу и закрепленной ролью в индусских ритуалах, связанных с жизненным циклом. В индийских языках само слово хиджра обладает грамматической характеристикой мужского рода, но после инициации хиджры принимают женские имена и говорят о себе в женском роде. Окружающие считают их мужчинами, они сами считают себя женщинами, демонстрируя признанное современной антропологией отношение к полу как культурному конструкту.
Аранжируя определенным образом известные легенды, хиджры возводят свое происхождение к мифической древности, описанной в эпической поэме «Рамаяна». Они рассказывают о том, что жители города Айодхъи последовали за добродетельным царевичем Рамой, злыми кознями отправленным в изгнание. На границе города царевич попросил горожан вернуться к своим делам и не подвергать себя мучениям. Когда через 14 лет Рама, совершив массу подвигов, приблизился к Айодхъе, то увидел у городских стен нескольких человек, прождавших его там все эти годы. Он удивленно спросил: «Почему вы не вняли моему распоряжению?» — «Потому что ты обратился только к мужчинам и только к женщинам, но не к нам», — ответили хиджры. Современные хиджры причисляют и Арджуну, одного из пяти братьев Пандавов, героев другого эпоса — «Махабхараты», к своему клану, добавляя несуществующие детали к повествованию о его жизни в качестве учителя танцев и пения царской дочери. Особые отношения связывают хиджр и с могущественным Шивой, чей детородный орган (лингам) является отдельным от Шивы объектом религиозного поклонения, а следовательно, Шива также кастрат. К тому же индусская мифология и храмовая архитектура уделяют значительное внимание богу Шиве в образе Ардханаришвары — полумужчины, полуженщины, что свидетельствует о том, что Шива еще и гермафродит.
Индиец Кхушвант Сингх популярен не только у себя на родине, но как писатель, журналист и дипломат он хорошо известен в англоязычном мире за пределами своей страны. Роман «Дели» посвящен городу, вернее, городам (их насчитывают от семи до шестнадцати), возведенным и разрушенным на территории современной столицы Индии. Познания Кхушванта Сингха простираются от легенд о мифологической Индрапрастхе (III тысячелетие до н. э.), прославленной столице все тех же Пандавов из «Махабхараты», до разногласий между Эдвином Дутьенсом и Гербертом Бэйкером, архитекторами Нового Дели, торжественно открытого в декабре 1931 г., и махинаций строительных подрядчиков в начале 80-х годов XX в. Поскольку Кхушвант Сингх создавал художественное произведение, то ему понадобилось 25 лет, чтобы «склеить» эту историю, растянувшуюся на несколько веков. «Склеивающей субстанцией» оказался хиджра: драматические главы, живописующие тот или иной период в истории Дели, неукоснительно перемежаются главами о взаимоотношениях безымянного героя романа — журналиста и хиджры Бхагмати.
Я возвращаюсь в Дели (ж. р. — И. Г.), как я возвращаюсь к своей любовнице Бхагмати, натаскавшись вволю по заграничным шлюхам. У Дели и Бхагмати много общего: нал ними слишком долго измывались подонки, и они научились скрывать свои соблазнительные прелести пол личиной отталкивающего уродства. И только любовникам, к которым я себя причисляю, они открывают свое подлинное естество.
Желчный, шокирующе откровенный герой Кхушванта Сингха на первой же странице с натуралистическими подробностями описывает неприглядные стороны современного Дели: «гангренозное разрастание крикливых рынков», «убогие постройки над мертвой рекой», «вонь дренажных каналов» и «мокротные плевки на тротуарах». Ту же цепкость он сохраняет и при взгляде на Бхагмати: «с темной кожей и оспинами на лице», «короткая и толстая», «с неровными, желтыми от жевания табака зубами», «с непристойной речью и еще худшими манерами». Внешний вид определяет первую реакцию, но важнее, по мысли героя романа, слушать свое сердце, а не голову, и тогда заблестит аквамариновое небо Дели над совершенными формами куполов и минаретов, земля запахнет жасмином, а Бхагмати станет похожей на храмовую танцовщицу с устами, благоухающими гвоздикой… Я пытаюсь объяснить, что хотя я испытываю омерзение от жизни в Дели и стыжусь своей связи с Бхагмати, я не могу слишком долго находиться вдалеке от них.
Герой романа, оказываясь в стесненных финансовых обстоятельствах, водит по Дели иностранных туристов, предпочитая, впрочем, туристок. Бхагмати же он показывает особые — находящиеся в стороне — достопримечательности: их тянет друг к другу (занимающаяся проституцией Бхагмати предпочитает журналиста другим клиентам), но такая разрывающая конвенционалистские рамки пара не может открыто появиться ни в общедоступных местах, ни в «делийских салонах». Любовники отправляются на прогулки в наиболее заброшенные части города — так в роман инкорпорируются исторические главы, рассказывающие о переходящем из рук в руки Дели через трагические коллизии в жизни его обитателей. Почти любой персонаж — исторический или вымышленный — мог бы сказать о себе словами Мусадди Лала Каястхи, писца при дворе делийских правителей XIII в.; Меня не признавали индусы и избегала собственная жена. Меня использовали мусульмане, которые при этом сторонились моего общества. Я был как хиджра, который ни то ни другое, но над которым все измываются.