«Тьфу, — в сердцах вспомнил Дзоши магазин «Ганг» на одной из московских улиц, — что у них там за мутация произошла с нашей святыней?» Он обнаружил эту маскулинизацию, когда принимал участие в международной паремиологической конференции в Москве, и расстроился, поскольку всегда считал, что индийцы и русские связаны глубоким духовным взаимопониманием и их общее индоевропейское прошлое не кануло в Лету (никуда от рек не деться, что ни гидроним, то имя богини), а на синхронном уровне тоже свидетельствует об актуальной общности. Разве перед Волгой не благоговеют — сколько гимнов в честь «красавицы народной» сложено! Его не утешило, а привело в еще большее раздражение, когда Ирина, его российская коллега, рассказала, что на одной из центральных площадей Рима установлен грандиозный фонтан, аллегорически изображающий четыре великие реки мира, и все в виде мужиков, преуспевших в бодибилдинге, а ведь одна из этой четверки — Ганга!
Впрочем, Дзоши понимал, что в этом мире андрогинность становится нормой. Но Ганга — настоящая женщина, и когда Парвати, законная супруга Шивы, узнала, что Ганга сидит у Шивы на голове (именно так этот сюжет изображается в индусской иконографии), а тот не возражает, она впала в ярость. Вместе с сыном, слоноголовым Ганешей, она стала плести интриги, чтобы извести соперницу. Вспомнили про мудреца Гаутаму, который как раз в это время собрал в своей обители на горе Брахмагири (Западная Индия) представителей высшей касты — брахманов и, угощая их трапезой, приумножал свои добродетели. Хитрый Ганеша превратил Джаю, служанку Парвати, в корову, и на виду у всей честной компании она стала топтать рисовое поле Гаутамы. Корова в Индии тоже священная, на нее крикнуть нельзя, а Гаутама замахнулся былинкой, и корова упала замертво. Брахманы пришли в ужас — грех-то какой! Можно смыть только небесной водой! Тогда Гаутама разразился хвалебными гимнами в честь Шивы, и довольный Шива пожертвовал ему клок своих волос — как раз тот, на котором примостилась Ганга. Гаутама схватил его и отнес на Брахмагири, и оттуда потекла одна из наиболее почитаемых в Индии рек — Годавари. Те же потоки, которые затерялись в нечесаной шевелюре Шивы, Бхагиратха потом призвал на землю в виде Ганги, берущей начало в Гималаях. Все эти истории рассказываются в речных махатмъях — особом жанре религиозной литературы, в котором прославляются достоинства каждой индийской реки и расположенных на ней святых мест. Махатмъи всегда составлялись местными брахманами — жрецами и теологами, заинтересованными в притоке паломников, поэтому в Индии каждая река оказывается «вертикальной», т. е. спустившейся с неба, каждая — Ганга, и любая точка на ней — уникальная, неповторимая, наивысшая: очищающая от грехов, исцеляющая от болезней, дарующая благосостояние. Овеянные мифологической славой, эти места известны как тиртхи — этимология слова уводит в древнеиндийский язык санскрит, назвавший так удобные для переправы на другой берег броды.
Глава древнеиндийского пантеона богов, громовержец Индра, отличался неугомонным нравом и все норовил обесчестить чужих жен, которые отчаянно сопротивлялись. Однажды он воспылал страстью к красавице Ахалье, жене того самого мудреца с Брахмагири, и заявился к ней в обличье Гаутамы. Ахалья поверила и, как примерная жена, подчинилась требованию супруга, но тут пришел настоящий Гаутама и проклял их обоих: Ахалью он превратил в каменный столб, а Индру — в евнуха с телом, усыпанным тысячью женских лон (в иконографии их изображают в виде глаз). Женщину потом спас бог Рама, случайно наткнувшийся во время своих странствий на этот столб, — от божественного прикосновения к Ахалье вернулся ее прежний облик. А Индра долго вымаливал прошение у богов и смог избавиться от непристойного вида, только совершив омовение. В Индии насчитываются сотни Индра-тиртх (на Годавари, на Индраяни — названной так в честь Индры, и даже месте слияния Мутхи и Мулы, протекающих неподалеку от дома Дзоши), брахманы которых утверждают, что это произошло именно здесь, что величие и мошь именно этой тиртхи проверены не только людьми, но и небожителями. Русские, вспомнил Дзоши, тоже верят в очистительные способности рек — вон как у них одна известная всем певица надрывалась, как будто ее отговаривали: А я в воду войду, а я в воду войду! Значит, есть, что смывать.
С одной стороны, река — богиня, стремящаяся к соитию со своим мужем-океаном (надо же, в англосаксонской мифологии именно океан — женщина, а вливающиеся реки — оплодотворяющая мужская сила!), не зря же говорят «кто реку ищет, океан найдет». С другой — она же символизирует жизненный поток, и каждый индус грезит о том, как бы с этого, профанного берега перебраться на тот, сакральный, принадлежащий миру богов. Тиртхи-броды как раз и предназначены для того, чтобы помочь обрести освобождение от нескончаемого круговорота перерождений. Поэтому к тиртхам вереницей бредут паломники, чтобы смыть грехи, а еще лучше — умереть на священном берегу: тогда уж точно мокша гарантирована и индивидуальная душа устремится на долгожданную встречу с космическим Абсолютом. Русские, между прочим, о том же поют: Когда придешь домой в конце пути, / Свои ладони в воду опусти. Вот она — духовная общность! Начитанный Дзоши, конечно, понимал, что связь реки с тем миром — универсальная изоглосса, какую культуру ни возьми, тот берег — всегда особенный, но в России эти представления не похоронены в академических изданиях, они живы, о них напоминают на каждом шагу, какой клип по телевизору ни крутят, все одна и та же мысль (молодцы русские, духовные люди!): Через реку, реку быструю, /Я тебе мосточек выстрою. Эта-то героиня уже определилась, а в другой песне рассказывается о тех, кто еще терзается мирскими сомнениями: То берег левый нужен им, то берег правый… Дзоши вспомнил, как был на даче у Ирины, на берегу реки, и ее дочь, Дуся, то и дело садилась в лодку и устремлялась к тому берегу. Ирина объяснила, что там у нее приятели, шуры-муры, то-сё. Теперь-то Дзоши понял всю поверхностность этого объяснения; как же она не углядела архетипики поведения! Правда, с Марусенькой странно получается — она вроде уже «на том бережочке», но продолжает мыть «белые ножки», а ведь того берега достигает тот, кто уже очистился!
Река в Индии — это и жизнь, и смерть. Все реки обустроены гхатами — ступенчатыми спусками к воде, и на них день и ночь пылают костры, сложенные из благоухающего сандала, на которых жгут трупы. Если не удалось завершить жизнь возле реки, то родственники просто обязаны доставить пепел умершего, например, в овеянные сакральной славой Бенарес или Гайю и там, с соответствующими ритуалами, опустить в воду, а домой принести зачерпнутой святой воды. Когда в Индии, еще при англичанах, вовсю заработала почта, то ушлые брахманы, обслуживавшие тиртхи, стали принимать бандерольки с урнами и наладили весь церемониал в отсутствие родственников усопшего — лишь бы денежный перевод вовремя пришел.
Однако есть период, когда реки становятся неблагоприятными — считается, что в сезон дождей у рек, как и у женщин, наступают «критические дни» и они становятся источником скверны. Тогда лучше к ним не приближаться, а то беды не избежать. Еще в древней Индии, когда с наступлением муссонов реки разливались, на четыре месяца налагался запрет на все передвижения — наступало время любви, и соединившиеся возлюбленные неустанно предавались плотским утехам. А те, кто оказывались разъединенными бурлящими потоками, испытывали неимоверные страдания и, сажая на бедра скорпионов — пусть ужалят! — физической болью отвлекались от томления в чреслах. Своих высот индийская лирика достигла именно в описании любовников, разделенных разбушевавшейся стихией. Интересно, подумал Дзоши, а этот русский гимн — Я ждала и верила сердцу вопреки, /Мы с тобой два берега у одной реки — о чем? То ли сезон дождей в разгаре, то ли объект страданий уже переправился (в философском смысле) на ту сторону жизненного потока, а героиня еще здесь — все, как в индийской религиозной поэзии: два содержательных пласта — мирской и духовный! Вообще, идея переправы просто не отпускает русских и прочно закреплена в их генетической памяти, пришел к выводу Дзоши: еще бы, с детства вбивают в головы про греку, который «ехал через реку», или, например: Перевоз Луня держала, держала, держала, /Перевозчика наняла. И Дунюшка, кстати, серьезно относилась к своей карме: батюшку с матушкой отказалась перевозить — перевозчика, говорит, угнала, т. е. не хотела с ними расставаться, но зато милого друга «на луг» — ясно, в небесную обитель — переправила.