Первую публичную демонстрацию светильников, на которую были приглашены все желающие, — в середине 1950-х — Кака Келкар приурочил к индийскому празднику дивали (празднику ламп и огней) и расположил экспозицию во дворе своего дома под натянутой полотняной крышей. За ней последовала вторая публичная выставка — «Банные приспособления наших предков»: на почетном месте красовались скребки, а вокруг стояли медные тазы с оттопыренными ручками, глиняные узкогорлые кувшины, фарфоровые, металлические и керамические баночки для благовоний, гребни из цветных сплавов и слоновой кости.
Конечно, щипцы для орехов есть в каждом индийском доме — простенькие и незамысловатые, из блестящего или тусклого металла, они используются ежедневно, поскольку различные виды орехов являются непременным компонентом обычной индийской стряпни. Однако подлинное — высокое — назначение щипцов станет понятным, если осознать, какую роль в общей культуре и субкультурах Индостанского полуострова играют плоды арековой пальмы (Areca catechu) — твердые орешки супари.
Индия ежегодно потребляет более 200 тыс. тонн таких орешков: арековые пальмы произрастают в жарком влажном климате, прежде всего вдоль побережья Аравийского моря, в Конкане. Плоды собирают недозрелыми, зрелыми и перезревшими; их высушивают на солнце, ъ тени или на ветру; их отваривают в молоке, воде или поджаривают на масле, выжатом из других орехов, — изменение технологии влечет немедленное изменение вкусовых качеств, а каждый новый вариант обладает своим названием и имеет свое предназначение. Среди индусских высоких и простонародных ритуалов (регулярных, календарных и экстраординарных) не существует такого, где можно было бы обойтись без плодов арековой пальмы. Любое, даже неритуальное мероприятие предваряется молитвой слоноголовому богу Ганеше, дарующему успех любому начинанию, а молитва Ганеше, в свою очередь, начинается с подношений божеству орешков су-пари. Во время церемонии бракосочетания орешек сначала прячут в складки одежды невесты, а потом жениха, и они поочередно прикасаются друг к другу, пытаясь обнаружить укрытое и таким образом, через ритуальную игру, преодолеть отчужденность официального знакомства. Принятие обета молчания сопровождается ритуалом раскалывания орешков супари; вдовец, отправляя определенные ритуалы, завязывает такой орешек, символизирующий присутствие его покойной жены, в дхоти (кусок ткани, прикрывающий бедра и ноги); поджаренные орехи обязательно подносят роженице; участники траурной церемонии для предотвращения собственной тяжкой смерти, возвращаясь домой, разжевывают сердцевину расколотого ореха, половину проглатывают, а другую сплевывают за порог. В предгорьях Гималаев девушек выдают замуж сначала за плод арековой пальмы, а потом за настоящего жениха, тем самым отводя раннее вдовство; в Западной Бенгалии орешки супари кладут на ночь под подушку: привидевшиеся после этого сны содержат информацию о будущем; закапывая орешки в землю, создают противодействие стихийным бедствиям — как наводнению, так и засухе. Присутствие супари в любой церемонии очищает общую атмосферу и создает благостную ауру.
И все-таки звездный час орешка супари наступает, когда он, в измельченном виде, становится самым главным компонентом пана — традиционной индийской жвачки, известной по крайней мере с V в. до н. э., по мнению индийцев, придающей «цвет жизни» и, безусловно, являющейся яркой приметой всей южноазиатской культуры. Пан подносят индийским богам, им угощают гостей, переступивших порог дома, и завершают трапезу. Пана из рук влиятельного покровителя-мецената во все времена удостаивались наиболее талантливые поэты и певцы, художники и музыканты. На лист бетеля (Piper betle), нежной лианы, нередко растущей под арековой пальмой и обвивающей ее ствол, наряду с супари выкладывают щепотку гашеной извести размером с ноготь, кардамон, гвоздику, куркуму, кусочки мускатного ореха, камфору, табак, растительный мускус и прочее, а также добавляют несколько капель алкалоидного экстракта, приготовленного из акании катеху (Acacia catechu); все это ловко завертывают (наиболее искусные мастера придают свёртке форму лотоса или павлина) и отправляют в рот. При разжевывании бетелевой свёртки во рту появляется несколько противоборствующих ощущений — сладость и горечь, соленость и терпкость; сначала рот стягивает и создается ощущение, что его уже никогда не открыть, а потом поочередно и резко прошибает то жаром, то холодом. В результате усиленного жевания и химических реакций, в которые вступают составные части жвачки, рот наполняется обильной слюной кровавого цвета, которую периодически сплевывают, — именно этим объясняется происхождение огромного количества красных пятен на тротуарах индийских городов; в домах же используются плевательницы (сейчас, конечно, совсем простенькие, не такие, как были во дворцах у раджей и навабов, а теперь украшают музей Келкара). Пан надолго окрашивает губы, зубы и десны в красный цвет. Ему приписывают множество свойств, в том числе и лечебных: он является отхаркивающим и противоглистным средством, снимает тошноту и придает бодрость, производит санацию ротовой полости и устраняет неприятный запах и к тому же считается отменным эротическим стимулятором (дополнительно возбуждает ярко-красный цвет губ), и любовники, резвясь, зубами вырывают зажатую в зубах партнера свёртку, а лирики воспевают белое горло возлюбленной с такой нежной кожей, сквозь которую просвечивает струйка стекающего красного сока.
Может быть, именно поэтому наибольшее количество бронзовых и стальных ореховых щипцов из коллекции Каки Келкара имеют форму амурных пар, в основном известных своими фривольными похождениями персонажей из индийской мифологии, например бога Кришны и пастушки Радхи или индийского Купидона Камы и страстной Рати, его супруги. Щипцы отличают детальная продуманность композиции и безупречность исполнения, поскольку при раздвижении и соединении лопастей щипцов пары приходят в амурное движение, соприкасаясь друг с другом различными участками тел. Не меньше впечатляют и зооморфные типажи — с точно уловленной мышечной динамикой фигуры павлинов, коней, обезьян, — и элементы батальных сцен, например всадник, несущийся с копьем наперевес.
Уже в почтенном возрасте Келкар получил от индийского правительства бесплатный билет на проезд в вагонах первого класса и летел, словно выпушенная стрела, как только ему становилось известно о каком-нибудь новом экспонате. Он умело шантажировал своими годами и авторитетом владельцев, не торопящихся расстаться с редкой вещью, и чиновников, уныло тянувших законное оформление его дара: в 1970-х музей перешел в собственность штата Махараштры.
Описания и предписания, акты и грамоты, гороскопы и любовные трактаты, проза, поэзия, грамматики, ноты — кажется, в Индии только и делали что писали. Конечно, не сразу чернилами — первоначально металлическим стилом выдавливали строки на пальмовых листьях, вернее, на нарезанных из листьев страницах, и засыпали надрезы порошком, приготовленным из плодов кундри, чернильного орешка; сочился сок, смешиваясь с порошком и застывая на века. По поводу первенства в отношении собственно чернил Индия дискутирует с Китаем, но, во всяком случае, во всем мире тушь лучшего качества называют India ink — «индийские чернила». Правда, в отличие от скребков для пяток чернильницы в местах древних раскопок не попадались, и в коллекции Каки Келкара собраны в основном чернильные емкости XVIII–XIX вв. Впрочем, Кака всегда объяснял, что его не интересует древность как таковая, а печалит покидающая нашу жизнь эстетика. Выполненные из серебра и золота, меди и бронзы, в форме слонов и верблюдов (с рубиновыми глазами и с закрывающей отверстие крышкой, решенной в виде погонщика), львов и павлинов, храмовых куполов и крепостей — эти чернильницы были вовсе не уникальными творениями искусства в момент их создания (ремесленник выполнял обычную работу), но утилитарными предметами повседневного обихода — надежными, добротными, правильными, т. е. этическими, а поэтому и эстетическими — вследствие надлежащего в индийском мировоззрении совпадения того, что хорошо, с тем, что красиво. Ряд чернильниц имеют дополнительные отверстия для песка и ручки, украшены кисточками и помпончиками; к некоторым приделаны цепочки, чтобы прикреплять необходимый предмет к седлу коня во время обычных переездов или военных походов. Дум дудум — бьет барабан — дум-дудум, / Пробуждая Пуну из сахарного сна, — так, с описания момента военной тревоги, начинается одно из стихотворений Каки Келкара, верного по преимуществу исторической тематике, и прежде всего событиям XVIII в. Впрочем, героическая патетика «Проживающего в безвестности» отмечена не размышлениями о перипетиях истории или точной хронологией событий (и Пуну он воспевает не как патриот родного города, а вспоминая о ее столичном величии, когда она была центром могущественного Государства маратхов, в XVIII в. раскинувшегося на большей части современной Индии), но броскостью и яркостью этнографических деталей, так хорошо ему знакомых: описывая воина, проснувшегося под сигнал тревоги и мигом вскочившего на коня, Кака не забывает упомянуть и о чернильнице, заблаговременно прикрепленной к седлу!