Отошедши от дел, сэр Альберт перебрался в Лондон и был избран вице-президентом Англо-еврейской ассоциации. Невесткой сэра Альберта, к слову, стала Алина Каролина из французских Ротшильдов, а его внук, сэр Филипп Альберт Густав Давид (1888–1939), прославился дипломатическими способностями, даром светского общения и вкладом в развитие военно-воздушных сил Великобритании. Двое из оставшихся в Бомбее деятельных членов разветвленного клана Сассунов впоследствии занимали пост мэра города. Из весьма многочисленных Сассунов, разными путями осевших в разных странах земного шара, было бы неудобным обойти молчанием Видала Сассуна (уж и не знаю, кем по родственной линии он приходится Давиду Сассуну), чье имя прочно закрепилось и на российских просторах как указание на геометрический стиль в укладке волос и название целой армии шампуней.
На тенистой еврейской аллейке возле Маттанчерийской синагоги возникли пожилые мужчины в закатанных брюках и женщины с седеющими пучками и стали величественными свидетелями ссоры. Над рассерженной матерью и ответствующим ей сыном распахнулись голубые ставни, и в окнах появились головы. Рядом, на кладбище, на могильных памятниках колыхались надписи на иврите, словно в сумерках полуспущенные флаги на мачтах. В вечернем воздухе — запах рыбы и специй.
Международная конференция завершилась, Идор отправился в Израиль, а я съехала из гостиницы с видом на синагогу и осталась в Пуне еще на месяц, чтобы заняться своими обычными, совсем нееврейскими делами. Что-то мне, впрочем, мешало сосредоточиться, я осознала это «что-то», села на авторикшу и поехала в Растапетх — типичный индийский квартал, густо застроенный небольшими домишками, — там, в Еврейском проулке, находилась действующая синагога бене-Израиль. Тоже из красного кирпича, огороженная крепкой стеной, она потрясла меня своей какой-то надменной чужеродностью. Я вошла во двор и увидела… Раису Самуиловну— такой, во всяком случае, осталась в моей памяти бабушка одной моей подруги — полной, белолицей, с тугими завитками черно-седых волос. Она оказалась женой смотрителя, и мы разговорились на чистом маратхи. «Раиса Самуиловна» пожаловалась на плохое самочувствие и рассказала, как дорого стоят различные медицинские анализы. Рядом с нами бегали ее внучки — белолицые девчушки невероятной красоты с огромными черными глазищами. Естественно, поговорили и о них. Я попросила разрешение осмотреть синагогу, она достала ключи и уже на ступеньках спросила, еврейка ли я. Услышав отрицательный ответ, «Раиса Самуиловна» резко спрятала ключи и сказала: «Уходи, нечего тебе здесь делать». Я попыталась объяснить, надеясь, что наш общий маратхи — панацея, но она недружелюбно повернулась ко мне спиной и, забрав девчушек, скрылась в дверях своего домика, расположенного тут же.
Сфотографировать синагогу было невозможно — плотная ограда и скученность внешних построек не позволяли отойти на нужное расстояние. Пока я пыталась как-то пристроиться с фотоаппаратом, во дворе появился мальчик лет 15–16. Десятиклассник Даниэль Гадкар (типичная маратхская фамилия) представился как «социальный работник», тесно связанный с повседневной деятельностью синагоги. Он учит иврит, который преподает Сэм Давид, профессор биологического факультета Пунского университета и глава попечительского совета синагоги. По окончании школы Даниэль уедет в Израиль, родители его останутся в Пуне. Во время нашего разговора с улицы зашел и сам смотритель, к нему приблизилась жена и быстро сообщила информацию обо мне. «Уходите, у нас сейчас будет намаз», — обратился он ко мне. «Да какой же намаз?» — изумленно переспросила я. «Так называется наша молитва, а ваши христианские словечки нам ни к чему, убирайтесь». Мне, конечно, стало обидно, и сначала я хотела дождаться Сэма Давида, к которому у меня были рекомендации от Идора, а потом передумала: объем моей собственной исследовательской работы и издательские обязательства по международному сборнику были столь велики, что в плотный график месяца еврейская тематика никак не встраивалась, и я ретировалась.
После того как Соломон оставил ее и скрылся, Флори стала хранительницей голубых изразцов и медных табличек Иосифа Раббана, отстаивая свое право на этот пост с постоянно вспыхивавшей свирепостью, которая подавила весь ропот противоборствующей стороны в связи с этим назначением. Под ее защитой оказались не только маленький Абрахам, но и пергамент с Ветхим Заветом, на страницах которого — с потертыми краями, похожими на старую кожу, — плыли ивритские буквы, и полая золотая корона, подаренная (в 805 г. н. э.) махараджей Траванкура. Она провела реформы. Когда верные приходили к службе, заставляла их снимать обувь.
Что представлял собой ритуал молебна общины бене-Израиль до прихода Давида Рахаби, сказать трудно, после же его вмешательства богослужение стало строиться по левитическим нормам. Индийские евреи отмечают нормативные еврейские праздники, иногда, впрочем, поясняя их с помощью того индийского языка, который стал для них родным. Так, например, йом-кипур бене-Израиль называют «праздником закрывания дверей», но не потому что йом-кипуром заканчивается серия осенних праздников и Господь Бог, приняв решение по поступкам людей в предыдущем году, закрывает двери рая, а потому, что они привыкли проводить его — в знак искупления — за закрытыми дверьми. А пурим называют «праздником холи», поскольку по времени он практически совпадает с индусским фестивалем холи. Аромат индуизма, а иногда и ислама, уловим и в ряде других случаев. Обветшалые свитки Торы должны храниться в генизе — полуподвальном помещении под алтарем, — являя собой, таким образом, уникальный материал по палеографии иудаизма. Индийские же евреи предпочитают опускать вышедшие из употребления свитки в воды близлежащей реки — так обычно поступают индусы с попорченными или отслужившими свой срок изваяниями. В то время как евреи других стран после разрушения Второго храма (I в. н. э.) отказались от использования благовоний, индийские евреи применяли их вплоть до середины XIX в. Женщины, приносящие «назаретский обет» (правильно — «назорейский», но индийские евреи, видимо, смешали Назарет с назореями), чтобы получить потомство мужского пола, в случае успеха не сжигают первые остриженные волосы наследника, а опускают их в воду — так поступают в сходных случаях индусы, располагающие широким спектром обетов, направленных именно на приращение семейства за счет сыновей, необходимых для совершения важных жизненных обрядов. До недавнего времени отправляющему ритуал служителю подносили приготовленную печенку дичи или козла — этот обычай весьма популярен в обрядовых действах, связанных с локальными деревенскими божествами индуизма, где в первую очередь «кормят» божество, а потом — жреца. Во время разных церемоний использовали малиду (персидское слово) — круглые сладости из риса, молока и сахара-сырца, характерные для церемониала вокруг гробниц мусульманских пиров. Оставшиеся в Пуне бене-Израиль все еще называют своих священнослужителей арабским словом казн.
Там не было двух одинаковых. Изразцы из Кантона, приблизительно 12 х 12, завезенные в 1100 г. н. э. Иезекиилем Рабхи, покрывали полы, стены и потолок маленькой синагоги. Они давно начали обрастать легендами. Некоторые говорили, что если достаточно долго вглядываться, то в одном из бело-голубых квадратов можно найти собственную историю, потому что изображения на изразцах могли меняться и менялись из поколения в поколение, рассказывая о судьбах кочинских евреев. Другие все же были убеждены, что изразцы являлись предсказаниями, ключ к пониманию которых был утерян в череде проходящих годов.