Таким мне представляется типичный индивидуалист времен Возрождения.
Я предвижу целый ряд возражений, которые вызовет мой набросок и, прежде чем кончить, хочу предупредить хотя бы некоторые из них.
Возрождение, могут сказать мне, одна из самых красивых и в идейном отношении одна из самых плодотворных эпох. Идеями, пущенными в оборот Возрождением, мир отчасти живет до сих пор. К ним привыкли, с ними сжились, и потому их не ощущают и не различают в окружающей нас идейной атмосфере, как здоровый организм не ощущает здорового органа.
Все это я знаю очень хорошо, и моя заметка вовсе и не претендует быть характеристикой Возрождения. Я выделил некоторые черты мировоззрения того времени исключительно для того, чтобы показать, какие формы может принимать индивидуализм и во что может вырождаться на практике плодотворная сама по себе теория личности.
Мне могут возразить еще, что тот тип, который я изобразил выше, далеко не покрывает всех проявлений гуманистического индивидуализма, что таких людей, как Фичино, Пико делла Мирандола, Джироламо Бенивьени, Микеле Верино, Донато Аччайуоли едва-ли можно причислить к категории тех реалистов, о которых у меня говорилось. Я это тоже знаю очень хорошо, и если бы я писал исторический этюд, такое замечание имело бы, как и первое, полный смысл. Но я не прошлым занят в данный момент, а настоящим, и с этой точки зрения считаю себя в праве привлекать к делу членов платоновской Академии постольку, поскольку они мне нужны. И это тем более, что даже в позднее Кватроченто Академия была не более, как моральным островком, вокруг которого бушевал океан распущенности. Академики жили себе на лоне прекрасной природы в своих Флорентинских виллах на щедроты Лоренцо, обменивались взаимными панегириками, беседовали на мистические и метафизические темы, заботились о нравственном совершенствовании, регулярно задавали друг другу пирушки, в которых должно быть тоже видели мистический смысл, ибо считали их „пищей для ума, побуждением к любви и укреплением дружбы“.
Платоники представляют некоторый, да и то не большой, интерес для историка философии, для моей цели они характерны как показатели того, чем не могла сделаться возвышенная философская система в эту эпоху.
Но тут возникает более общий вопрос. Неужели эта неприятная фигура, портрет которой я старался нарисовать, может считаться типичным воплощением индивидуализма.
Конечно, нет. Я не очень большой поклонник индивидуалистического мировоззрения, но я его ценю, ибо знаю, что оно неоднократно приводило к великому и прекрасному. Может ли оно и в будущем играть такую же крупную роль, какую играло в прошлом — это вопрос иной, и я его не буду касаться. Индивидуализму Возрождения я придаю то значение, что он может служить хорошим предостережением. Он учит, чего нужно избегать в индивидуализме. Это тем более важно, что исходный пункт его был правильный; он с самого начала решил остаться в рамках реальной действительности, не отделяться от земли, и по его первым шагам можно было ожидать не того, чем он кончил. Но действительность, его интересующую, он мало-по-малу ограничил до такой степени, что из нее были исключены все задачи, придающие ценность человеческому существованию. Индивидуализм Возрождения выродился, sit venia verbo, в какой-то утробно-половой индивидуализм, едва прикрытий культурными потугами.
В самом начале статьи я упоминал об эксцессах современного нео-идеалистического индивидуализма. Эксцессы нашего ультра-реалистического индивидуализма, конечно, не имеют с ними ничего общего. Но, мне кажется, сопоставление этих двух видов одного и того же мировоззрения, не лишено интереса. Один остается на земле, но ослеплен животно-эгоистической жаждой наслаждений, другой царит в туманной выси умопостигаемых сфер, но пытается решить самые настоятельные и острые проблемы эмпирической действительности. Таковы, мне кажется, крайние полюсы индивидуализма. И тот, и другой одинаково бесплодны с общественной точки зрения. Плодотворным он делается в середине. Тогда он остается на земле, как и индивидуализм Возрождения, но не погружается в практический эпикуреизм; тогда он берется за жизненные задачи, как и идеалистический индивидуализм, но решает их тут же, не предпринимая никаких заоблачных экскурсий. Такой индивидуализм одушевлял, например, людей 1789 года.