Она встала, оправила длинное платье. Кто решит на улице подозревать хоть в чем-то женщину с ребенком в пеленках? Она вновь подхватила сверток на руки и сделала шаг к двери. Она похищала ребенка. Первая месть людям Исолта, если она встанет на ту тропу, на которую ее призвали. Садовник ушел в другую часть сада, ее не видел никто. Как она, тихо шурша подолом по битому гравию тропинки, прошла через сад, открыла увитую розами калитку и шагнула прочь. Ребенок спал и теперь даже не дергался под пеленками. Она спешила по сморенному жарой городу, а сердце ее колотилось. Так просто было это сделать. Они считали ее плохой, так она будет плохой, дай только срок.
По пустырям долго бежали ее ноги. Вот уж она и дома, вот ее расшитый шатер. На улице только бегают дети, остальные все на ярмарке в городе. Никто не заметит, что на руках у сестренки Каи спит сворованное чужое дитя. Она положила его на застеленную постель и устало поднесла ладонь к серым глазам. Вот теперь она точно чудище из сказки, про которых рассказывают морозной ночью под светом лучины. Как злая ведьма она теперь. Осталось заточить лишь ребенка в башне, лишить его радости света – чем еще занимаются старые ведьмы? Ее рука не поднялась убить его, испытание она не прошла. Не быть ей свободным сирином и имя свое она лишь позорит.
Она склонила голову на бок. У ребенка уже пробивались темненькие волосики. Он снова следил за ней подслеповатым взглядом и причмокивал губами. Надо где-то раздобыть молока. Кая знала, что в выкопанном погребе еще стоит с ночной дойки кувшинчик-другой. Налить в крохотную бутылочку, заткнуть чистой и мягкой тряпочкой – это не составляло труда – Кая не раз видела, как в селении выкармливали новорожденных слабых ягнят. Чем этот малыш отличается от ягненка. Такой же кроха. Такой же глупый. Такой же невинный.
– Пей, глупый комок, – проговорила она, капнув капелькой молока с тряпки ему на рот. – Пей же, глупый ягненок. Знаешь ли ты, сколько ягнят разорвала я в клочки? Чем же ты лучше?
Человечий комок ее не боялся. В младенцах вообще что-то мало было здравого смысла. «Да только тебе, Кая-Марта, никогда этого не узнать», – думалось ей, пока она лежала рядом со свертком на своей застеленной постели и думала, что же она скажет Морелле. «Не быть ни матерью, ни женой, ни верной подругой до гроба. И Морелле милее война и долгожданная месть, чем девушка в сердце.» Она легонько коснулась темных волосиков у него на голове. Они были мягкими, точно пух. «Счастливица Сольвег», – пролетело у нее в голове имя той женщины. – «Она даже не знает, как ей повезло.» Она загородила младенца ширмой. Пусть спит. Ей еще надо придумать, как отправить Морелле весточку. Был у них с ним почтовый голубь, да только теперь ищи-свищи его по всему лагерю.
– Все сидишь взаперти? Вот и правильно, девица, – проговорил чей-то голос.
Она обернулась. Сигура она не заметила. Было неслышно, как он вошел.
– Я хотел поговорить с тобой, Кая-Марта.
Он сел на стул, негромко вздохнул.
– Хотел извиниться. За ту пощечину, знаешь. Не потому, что ты ее не заслужила, отнюдь. По мне так ты заслужила и то, чтобы тебя четвертовали и выставили на площади, как предателя. Но, – взгляд его стал грустным, длинные пальцы подрагивали. – Ты сейчас чудовище, Кая. Кровожадное, забывшее о чести, о совести, и жизнь человечью ты вовсе не ценишь… Где увидишь наживу, там поживишься. Глупо льва винить за то, что разорвал он ягненка. Да только и не жалуют льва того в деревнях, отгоняют его от жилищ палками и камнями. Я подумал вот о чем, Кая-Марта. Я помню ту, что не хотела быть невестой моей. Улыбку и звонкий смех на рассвете, заплетенные косы, васильки в волосах. Ты ведь помнишь, я дарил тебе их. Нашел даже белые, редкие, белее горного снега, под стать твоим волосам… Не захотела ты стать моей радостью, взяла мою душу, завязала узлом и острие в сердце вонзила. Поверь, Кая-Марта, нет ничего холоднее, чем оставшийся труп умершей любви. Не найдешь ты в моем сердце теперь ничего кроме ярости к зверю и жалости к той, что однажды рыдала у меня на руках. Я подумал тут на досуге. Поговорил с Улафом, задал ему пару вопросов. Он не против, ты знаешь. Он долго смеялся надо мной. Называл глупцом, говорил, что я жалок. Говорил, что выпустит из тебя всю кровь, если хоть словом предашь его. Я упросил его отпустить тебя восвояси, когда он закончит свой путь. Когда Исолт действительно ляжет к его ногам, когда власть, корабли, дома и сады достанутся ему и каждый в этом городе признает его господином – тогда он отпустит тебя. Не солгу тебе, Кая-Марта, если скажу, что нет моих сил больше видеть тебя. Лучше бы умерла ты на острове том. И я бы тебя позабыл. Уходи потом, куда хочешь. Станешь вольной птицей, лети. Только подальше отсюда. Пожалей ты хоть напоследок меня.