Прическа была готова, но на ней все еще была ночная сорочка. Можно отпороть кружева и приделать их на старое платье – скроет не отмытые пятна жира с рукавов, которые она не знает, как отстирать, хотя все руки до мозолей стерла.
Нет, она не ненавидела Магнуса. Сейчас, когда он был далеко и не рядом, когда она просыпалась в блаженном одиночестве, точно хозяйка – она не чувствовала к нему ничего, будто был он странным полузабытым сном. Оттого она и не чувствовала этой злости к ребенку, что теперь жил внутри нее. Странно, были моменты, когда она думала, что могла бы привыкнуть к ней – да, пожалуйста, пусть будет к «ней» – в конечном итоге, она ведь перестанет быть одна. Это будет глупая цель в ее жизни, как у любой толстой и глупой крестьянки, но хоть какая-то будет. Дочка… Она вспомнила, точно сквозь сон, ласковые руки матери, которая умерла, когда ей было года четыре, не больше. Грустную улыбку госпожи Гертруды, матери Эберта, когда та бывала у них в гостях вместе с мужем. Может, это именно то, чего ей нужно, кто знает. Может быть, эта по началу жуткая весть и должна примирить ее с настоящим.
Она наконец натянула свое домашнее темно-зеленое платье со слегка протертыми локтями. Те изумрудные сережки, которые Эберт видел в самом начале, уже были проданы, на них она купила новую лошадь, когда старая совсем захромала. На шее теперь висела лишь серебряная цепочка, та, для кольца сирина. Цепочку она по наущению судомойки оттерла содой, та теперь заблестела, как и должна. Кольцо же она положила в глубокий и плотный карман – оттуда оно никуда не денется. Жаль, что нельзя носить на пальце. Одна жалкая серебряная цепочка на шее. В ней проснулось забытое желание повесить на себя как можно больше украшений и блестеть, точно майский шест на празднике – она всегда любила и серебро, и золото, и каменья. Теперь все это осталось в прошлом, а содержимое шкатулок почти что истаяло. Если так будет дальше, в ход пойдут и они – узоры на крышках вполне хороши.
Раздался осторожный стук в дверь, и в комнату осторожно вошла судомойка, которая теперь изредка была и ее горничной. Мария была все лучше Иветты, которую Сольвег выгнала в шею. Эта же глуповатая, не дерзит да и, кажется, слегка боится ее.
– Госпожа, я принесла вам утренний чай, – пролепетала она и поставила поднос на стол. От горячего маленького чайника поднимался струйками пар.
– А где завтрак в таком случае? – заметила Сольвег. На подносе был лишь чайник, чашка да блюдечко с кусочками сахара.
– Прошу прощения, госпожа, – судомойка замешкалась. – Но к вам пришел господин Ниле, и он говорит дело срочное, вот я и оставила его дожидаться внизу в столовой, если вам так будет угодно…
Ниле? Какая нелегкая занесла сюда Микаэля?
– Мне угодно, – слегка раздраженным тоном проронила она. – Передай ему, что я скоро буду.
Служанка кивнула и вышла из комнаты. Дверь за ней затворилась, и Сольвег протянула руку к дымящемуся чайнику. Чай остался еще со старых времен. Пожалуй, травы да специи – это единственное, отчего ломилась их кладовая. Она налила в чашку рыжеватый напиток и пригубила. Приятное и ароматное тепло помогало окончательно проснуться и отгоняло сонные угрюмые мысли. Лимонный сок с сахаром тоже был очень кстати, она с удовольствием замешала все, что было на блюдце, в чашку. Лимоны на рынке она заставляла покупать самые дрянные, только на сок такие переводить.
Микаэль. За какой радостью он явился? После той встречи в библиотеке прошла всего пара недель, никаких вестей за это время она от него не получала. Видно, завтрак придется с ним разделить. Сольвег вновь посмотрела в зеркало и состроила самой себе недовольную гримасу. Запасов и так мало, а еще кормить лишний рот. Она со вздохом вспомнила про корабль, который ей обещали, и решила, что стоит терпеть. В кои-то веки овчинка стоила выделки, и она не хотела отплатить за помощь неуважением.
Сольвег накинула на плечи старую вязанную шаль, чтобы не застудить плечи и ставший теперь важным живот, и направилась вниз в столовую переговорить с незваным гостем, а заодно и поесть. Теперь она понимала, почему ее постоянно мучает голод.
Микаэль сидел, как у себя дома. Развалившись на одном стуле и положив ноги на другой. Когда она вошла, он все же вспомнил про этикет и встал.
– Госпожа Альбре, – голос его звучал насмешливо, но дружелюбно. – Премного рад тебя видеть. Ты позволишь мне ограничиться поклоном и не целовать тебе руки? Мы все же не настолько близки.