Больно… Ему доставляет удовольствие произносить вслух то, что тебя ранит. О да, ему нравится твоя боль в глазах, твои слёзы и сжатые кулаки от бессилия и негодования. Чем больнее — тем лучше.
Он встал на ноги, зевнул и потянулся так, будто долго сидел на неинтересной и скучной лекции. И в этот момент мне так хотелось его ударить, избить, сделать больно. Я хотела увидеть хотя бы на секунду, как он страдает и мучается. Ведь так не бывает… Не может человек быть таким чёрствым.
— ¡Te odio!
— ¿De veras?³ Не-не-не, ты ненавидишь не только меня, но и себя, — Вдоволь потянувшись, он повернулся ко мне лицом. — Тебе не хватило смелости избавить себя от обузы в виде ребёнка, ты просрала всё, когда явилась сюда, и даже больше. Что это, если не квинтэссенция чистого безумия и обезбашенности? — Монтенегро невозмутимо достал пистолет из своей кобуры и грубо вложил его мне в ладонь. — У тебя есть два варианта. Первое — ты убьёшь меня и выместишь всю свою ненависть, как и всегда хотела. Второе — ты перестанешь быть ебучей жертвой, которая всем доставляет проблемы, и покончишь с этим всем. Навсегда. Ну же, Лурье. Я же вижу в твоих глазах пустоту. Вижу, что ты сломлена… И это прекрасно, мать твою… Мы так похожи друг на друга, что аж тошнит.
Последние слова сошли с его губ мягко и прозаично. Я ощутила их горьковатый вкус у себя на языке. Всё, что он сейчас озвучил, было его желаниями. Он говорит о себе и только о себе. И конечно же пытается надавить на меня, уничтожить то светлое, что ещё барахталось во мне, изо всех сил стараясь выжить.
И теперь, наблюдая за его медленно удаляющимся силуэтом во тьме, я должна сделать выбор. Прохладная рукоятка пистолета стала жечь мою кожу, будто подталкивая хоть к какому-то решению.
Я ощущала себя такой беспомощной: даже не могу сделать выбор самостоятельно. Мне подсказывает человек, которого я ненавижу. Чёрт возьми… Его слова не переставали зудеть у меня в ушах. Он прав лишь в том, что я сломлена, потеряна и совершенно не знаю, что делать со своей жизнью. Но это не значит, что я стану стрелять в себя.
Так что же дальше?
— Блядство… — ругнулась я сквозь зубы и, направив дуло пистолета в ближайший ствол дерева, безостановочно жала на курок. Однако ни одного выстрела не прозвучало, а просто щелчки…
Он играл со мной. Проверял меня. Знал, что не сделаю ничего из предложенного им. Чёртов маньяк…
Обессиленно сползая со ствола дерева прямо на колени, я, как последняя психопатка, начала хохотать и плакать одновременно.
Боже-боже-боже, как в нашем мире всё взаимосвязано! Даже взмах крыла бабочки на одном краю земли может привести к урагану на другом. Так и с поступками людей… Каждое действие, даже если оно кажется незначительным, может привести к непредсказуемым последствиям. И потери, которые я понесла за такой короткий промежуток времени, имеют прямое отношение к моим действиям. Поэтому Ваас прав… Иногда нужно ничего не делать, чтобы не произошло непоправимого.
Примечания:
¹ Poco tonta (исп.) - дурочка;
² ¡Te odio! (исп.) - Я тебя ненавижу!
³ ¿De veras? (исп.) - Правда?
Глава 17
Тупая ноющая боль растекалась по телу и, не найдя способа зацепиться, поселилась в голове. Она убивает меня изнутри, словно быстродействующий яд. Она давит на виски и заставляет морщиться каждый раз, как мне захочется моргнуть или глубоко вздохнуть. На секунду сознание покидает меня, и вот я только готовлюсь перевести дух, как новая вспышка острой пронизывающей, словно шпага опытного фехтовальщика, боли со всего размаха вышвыривает меня в реальный мир.
Лучи тропического солнца стали тем, от чего я стала постоянно прятаться. Хм… Как иронично. Теперь на этом острове я прячусь не от людей, которые хотят меня убить, а от солнца, которое выжигает мои и без того сухие глаза. Ну и конечно, я стала сама себе противна: прячусь в тени, дабы солнечный свет не мешал мне жалеть себя. Своего рода аскеза может продолжаться очень долго. Иногда я погружалась в беспокойный и рваный сон.
Там мне было страшно. Там всегда ждали Радж и Шарлотта, они стояли, иногда задрав лица высоко к небу и как бы не замечая меня, а иногда смотрели пристально с осуждением и какой-то мукой во взгляде. Они выглядели неестественно умиротворенными, пытаясь убедить меня в том, что я не виновата в их смерти. И от этого не становилось легче. Ночью меня ждали покойники, а днём душевные истязания. Такие, что хотелось содрать с себя кожу живьём…