Вот где герой настоящий, на которого и я с малолетства ровняться пытался. И когда прислали мне в 1937-м году из военкомата повестку — пошёл я в Рабоче-Крестьянскую Красную Армию служить не колеблясь. Служить, правда, пришлось не в коннице, а в стрелках, хоть я и знаком «Ворошиловский всадник» награждён был. Но сказал мне тогда товарищ военком: «Так ты же, брат, и Ворошиловский стрелок тоже!» И попал я на службу в 44-ю стрелковую дивизию, которая в 1937-м году под Житомиром стояла. А в 1939-м — пошли мы в Освободительный поход. Освобождали от белополяков то, что в 1921-м году они от Советской России оттяпали. А потом перебросили нас в Карелию, и в ноябре началось…
Отправили нас в декабре уже освобождать наших, попавших в окружение. Рванули мы на подмогу и… Кто же знал, что комбриг Виноградов сволочью окажется и всю дивизию в засаду к белофиннам загонит? Влипли мы, в общем…
Ох, и хлебнули ж мы тогда… Техника на морозе лютом встала, а финны везде: со всех сторон пули летят — и лыжники из автоматов кроют, и снайперы бьют, и артиллерия лупит так, что головы не поднять. Но мы держались. Зубами. И ничего финны с нашей ротой сделать не смогли — не сдались мы и не побежали. Вышли с боем. От роты нашей тогда два взвода некомплектных осталось. Но прорвались мы к нашим. А Виноградова потом по приговору военного трибунала перед строем расстреляли. И правильно.
Потом повоевали мы ещё. И по лесам за белофиннами на лыжах гонялись, и Линию Маннергейма брали. Хорошо им, гадам, та дорога аукнулась, на которой 44-я дивизия легла. Надолго запомнится.
В апреле 1940-го года демобилизовался я в звании старшины и с медалью «За боевые заслуги», аккурат перед тем, как 44-ю дивизию домой под Житомир отправили. Вернулся я в Севск и пошёл в милицию служить. Присвоили мне моё же звание старшины, только уже по милицейской линии и отправили на курсы начальствующего состава, поскольку восьмилетку я закончил и Государственной Награды удостоен.
Отучился я, а перед самыми экзаменами вызвали меня зачем-то к начальнику курсов. Прихожу, докладываюсь как положено, а у начальника в кабинете сидит аж старший майор милиции незнакомый. И ему наш начальник курсов и говорит:
— Ты, Антоныч, на кадровый голод жаловался? Так вот тебе готовый кадр: комсомолец, кандидат в члены ВКП(б). И в Освободительном походе участвовал, и с белофиннами воевал, и медаль имеет, и курсы наши почти закончил. Что, Алтаев? Пойдёшь служить в Брестскую область участковым инспектором?
А я в ответ:
— Так точно, товарищ инспектор милиции! Пойду!
Сдал я экзамены за курсы, получил звание сержанта милиции — а это, между прочим, воинскому званию лейтенанта в Красной Армии равняется — да и двинулся в Брестскую область Белорусской ССР. Там, в Бресте, меня в ВКП(б) и приняли.
И приступил я к работе на своём участке. Он у меня в сельской местности расположен. Население разбросано, леса сплошь — пока участок просто объедешь семь потов сойдёт. Но зато люди хорошие: незлобивые, работящие, к справедливости тянутся. Пару раз бывало и так, что пока по вызову приедешь к ним — они уж сами злодея изловят, да мне передадут. Но, с другой стороны, если кто из своих что-то сотворит — хоть ты режь их, хоть на куски рви: ни словечка не скажут. Правильные, одним словом, люди. Надёжные. Так и жили.
Вот и 21 июня поехал я участок свой объезжать. Для профилактики полезно — пусть видят люди, что советская милиция здесь, о людях помнит и об их бедах заботится. Встретил по пути Яцека. Хороший он мужик, хоть и бирюк бирюком — всё норовит в одиночку, да наособицу. Помог я ему оформить сельскохозяйственную артель в своё время. Вот теперь на хуторе его вроде как колхоз, а он там вроде как председателем. Ну, не о том. Приехал я к нему, поспрашивал что у него да как, да есть ли новости, да помощь какая нужна-ли.
Он, Яцек, и рассказал, что больно много в последнее время шевеления странного, и людишки какие-то непонятные появлялись: вроде и в форме аж НКВД, и вроде правильные документы у них имеются, но не так с ними что-то — пальцем не ткнёшь, но чуется. А на поле, что над Волчьим яром верстах в десяти, батальон красноармейцев лагерем встал три дня назад. Учатся чему-то. К чему это всё? Не к войне ли?
Посидели так, побалакали. Глядь — а темнеет уже. Предложил мне Яцек у него заночевать. Ну, и залёг я на сеновале. А под утро трясёт меня Яцек, будит. Сам бледный, трясётся. Гул вокруг стоит. Как есть канонада — не раз я такого в Финскую наслушался. И Яцек кричит: