— Был. Помню. А что?
— План набросать сможешь?
Милиционер молча кивает и, на обороте какой-то бумаженции быстро рисует. Смотрим на план. Ну, что сказать? Видали мы лабиринты и позаковыристее. Сени, три жилые комнаты вокруг печи. Нормально. Особенно учитывая, что нам не придётся «держаться, чтоб не резать их сонных». Сонными и покрошим.
— Паш, смотри. Вхожу в дом — сразу сдвигаюсь влево, освобождаю тебе вход. Ты входишь — сдвигаешься вправо. Друг другу не мешаем, двигаемся вперёд вдоль стен. Дом контролируем так: я правую сторону, ты левую — чтобы накрест вымести. Всё, что шевелится — косим. И так пока фашисты не кончатся. Там ещё три девчонки — нам бы их не зацепить. Потому и без гранат пойдём. Как тебе такие мысли? У тебя опыта больше. Как думаешь?
— Сойдёт. Доты штурмовать позаковыристее было.
— Ага. Ну, значит так и сделаем. И давай-ка я тебе покажу, как автомат их работает. Ты ж его только со стороны видел.
Показываю: как заменить магазин, как взводить, как поставить и снять с предохранителя, как откинуть и сложить приклад. Пашка смотрит внимательно, повторяет всё, что показано, на моём автомате с пустым магазином. Вполне уверенно. Для скоротечной драки хватит. Разборку, сборку и чистку потом покажу.
Фрицы однозначно остаются на ночлег. Делим ночь пополам. Моя смена первая: с девяти до полуночи. Пашка демонстрирует несокрушимость нервной системы и непреложный самоконтроль выключившись в девять ровно — только лёг, и уже спит. Я наблюдаю.
Темнота, но не кромешная. Светят Луна и звёзды. Видно далеко не всё, но кой-какая видимость есть. В деревне тишина. Люди сидят по домам. Никто, никуда не идёт. Даже дворовые тузики молчат. Фриц-часовой, какое-то время побродил по двору, залез в «корыто», на переднее сидение. «Бдит». Не удивлюсь, если он там дрыхнет внагляк. Ню, ню… Жаль не тебя, но твоего сменщика точно, мы научим соблюдать Устав караульной службы.
В полночь, как и договаривались, толкаю Пашку и отключаюсь сам.
Пашка будит меня через три часа. Проснулся, проморгался.
— Что видно, Паш?
— В доме тихо. Смена часовых была с полчаса назад. Тот, что сменился ушёл в дом. Этот… «караульщик» сидит в «корыте», курит. По деревне никакого шевеления.
— Через час идём. Ты как?
— Нормально я.
Час протянулся неспешно. Но кончился, всё же. Выдвигаемся к деревне. Тихо, ровно, не спеша, без шума и пыли. Уже брезжит рассвет — темнота начинает отступать. Видимость становится несколько лучше. У «наших», распахнутых ворот тормозим. Пашка даёт отмашку, которая означает «жди», и втягивается внутрь. Появляется через минуту, с автоматом в руке, даёт отмашку подходить.
Подтягиваюсь к воротам. Вместе с Пашкой тихо подходим к входной двери дома. Цепляю дверную ручку и тяну её на себя. Дверь открывается без лишних скрипов — хозяин петли смазал хорошо. Вхожу в сени и сдвигаюсь влево от дверей. Замираю, давая глазам привыкнуть к более густому, чем на дворе полумраку. Вижу какие-то фигуры в углу, придвигаюсь. Девчонки. Все трое. Прижались друг к дружке, сидят тихо, забившись в угол, слышны только всхлипы. Тихо передвигаюсь ближе к ним, наклоняюсь прижимая палец к губам. Молча тыкаю пальцем на входную дверь. Девчонки тихо, как мышки, выскальзывают на улицу.
Двигаемся с Пашкой ко входу в жилую зону. Открываем дверь. Снова повторяем: я вхожу и сдвигаюсь влево, Пашка входит и сдвигается вправо. Света здесь чуть больше, чем в сенях. Вижу три фигуры, лежащие на лавках, и прожимаю спуск автомата. Пашкин автомат выплёвывает очередь сразу за моим. Выметаем всё живое в помещении, перемещаясь в следующую комнату. Здесь ещё двое. Фрицы пытаются хвататься за оружие — наши автоматы продолжают бить, скашивая обоих. Третья комната. Ещё два фрица. Нам навстречу бьют пистолетные выстрелы. Мимо. А мы лупим внутрь комнаты веером, не целясь. Доносится вскрик. Всё. И все.
«Контролируем», по моей инициативе, фрицев. Выходим на улицу, и вытаскиваем туда же фрицевское шмотьё и оружие. Уже собрался народ. Девчонок куда-то уводят причитающие женщины. Впереди всех стоят двое мужиков. Остальные — человек пятнадцать — скопились поодаль. Чего-то ждут. Узнают Пашку, что и неудивительно — он участковым у них работал. На меня поглядывают без враждебности. Один из мужиков, приземистый, кряжистый, обращается к Пашке:
— Здорово, Павел Михалыч.
— Здорово.
— А скажи-ка мне, Павел Михалыч: что дальше-то? Война, вот, началась. Ваши ушли, германы пришли. Вы их постреляли, вот. И нам теперь что? Вы-то уйдёте, а германы опять придут. И с нами они что сотворят? Ась?