Сторожкий, «волчий» сон, завернувшись в трофейное одеяло и со взведённым автоматом под рукой, вскидываясь и вслушиваясь в окружающий мир при каждом нетипичном шорохе. Этому я научился во времена срочной службы, когда кемарил на тумбочке или в карауле, чутко вычленяя из разнообразных звуков шаги проверяющего или разводящего. Это, правда, не срабатывало (да и не использовалось никем почти, на самом деле) «за речкой». По той простой причине, что там ценой вопроса была смерть, а не наряд вне очереди. Так что бдели мы в караулах без шуток. Здесь и сейчас, однако, мне требовался отдых. В общем, выспался.
Утром я подорвался около пяти. В темпе оформил из трофеев кофе, оделся, экипировался, лишнее барахло бросил на месте, автомат вывесил на грудь «по-патрульному». Всё. Вперёд к великим свершениям.
Спокойное, ровное без лишней резкотухи движение. Контроль окружающей обстановки не мешает анализу внутреннего состояния. Прогоняю в голове наличные знания и умения. Получается так, что пока я спал, вспомнилось и усвоилось всё то, что было у меня на 22 июня 1941-го и то, что было в XXI веке. Всё неплохо. Живём.
И я продолжаю размеренно двигаться вперёд, через лес. На восток. В сторону доносящейся канонады. Взгляд скользит вокруг. Ствол автомата следует за взглядом. Спокойно, ровно, без лишних рывков и напряжения. Я не умею ходить по лесу бесшумно. Я не спецназовец, не разведчик и не охотник, так что бесшумность — не про меня, по большому счёту. Но перемещаться тихо и не в ущерб скорости я способен. Этого хватает.
Примерно через час, замечаю просвет впереди — однозначно редеют деревья. Решаю подтянуться ближе и выхожу к полю. Тому самому, с которого для меня здесь всё началось. Да-с. Круг замкнулся. Некоторое время наблюдаю за обстановкой. Не изменилось почти ничего. Разве что живых там нет: ни фрицев, ни наших. На просёлке тоже пусто. В бывшем лагере видно только разбросанные тела, разодранные палатки и какое-то тряпьё. Стоп. Тряпьё? Интересно, а не брошено ли там что-нибудь, что мне не помешает? Стоит посмотреть.
Выдвигаюсь на поле — неспешно, настороженно, в готовности в любой момент упасть в траву, откатиться в сторону и отползти обратно в лес. Знакомо как всё… Там мы сидели перед перегоном, а вот здесь меня поднимали пинками. М-да… Без этих воспоминаний я бы обошёлся. Продолжаем движение…
Пройдя через раздолбанный лагерь, уже на кромке леса обернулся. Посмотрел ещё раз на мой погибший батальон. Просто чтобы запомнить. Просто чтобы не забыть с чего началось. «Прощайте парни и простите меня, если что», — подумал я, уходя в лес.
Отойдя метров на пятьдесят вглубь, остановился и снова сбросил поклажу и экипировку. Быстро и аккуратно пришил свои петлицы на воротник подобранной на поле гимнастёрки. Привернул на место оба нагрудника и комсомольский значок. Документы убрал в нагрудный карман. Немецкий пояс с пряжкой «Gott mit uns[19]» зашвырнул в кусты, заменив его обычным красноармейским ремнём, найденным там же, в разгромленном полевом лагере. Так-то лучше. Снова навьючился и двинулся вперёд.
Движение справа по ходу. Разворот в сторону потенциальной угрозы с уходом на колено. Ствол автомата развёрнут на потенциальную цель… И я успеваю остановить начавший прожимать спуск палец: ствол направлен в светлое пятно, оказавшееся белой милицейской гимнастёркой…
ЧАСТЬ 3. Сержант милиции Алтаев.
Сам-то я с Брянщины — из Севска. Батька мой — человек героический. В 1915-м году погнали его на Империалистическую войну. Как уходил — с матушкой моей прощались они. Да так прощались, что после того их прощания я и родился в 1916-м году.
В ту войну Михаил Евграфович труса не праздновал. Был он унтером в 12-м Стародубовском драгунском полку и заслужил два Георгия солдатских за храбрость. А в Великую Октябрьскую Революцию вступил он в ВКП(б) и в Красную армию пошёл. В Гражданскую с беляками рубился под командой товарища Думенко. А как товарищ Будённый Первую Конную организовал — так туда и поступил. С Первой Конной он и белополяков гонял. И случилось подо Львовом, что левую руку ему и срубили…
В сшибке конной рубанул его пилсудчик саблей со спины и аккурат по локтю левую руку и снёс. Батька-то в седле удержался и пилсудчика того шашкой от плеча до пояса развалил. Очень, говорит, разозлился он тогда на того ляха — со спины, да вот так — вот и рубанул его от души. А потом батька коня развернул и намётом вперёд — команда-то от комэска[20] была «В атаку». Да только смотрит — руки-то у него и нет, кровь хлещет… И упал с коня без сознания. Как выжил — Бог весть. Только в госпитале полевом и очнулся. Тогда-то ему лично Сам Семён Михайлович Будённый Орден Боевого Красного Знамени и вручил. Потому как сам видел, что взводный командир без руки шашкой белополяка свалил и в атаку поскакал.