Не звали. Не ждали. Не оценили
Внутренний устав Следственного Управления, разд. I, п. 1.5
«Незнание Устава не является основанием для снисхождения. Напротив, оно подлежит квалификации как служебная халатность и влечёт соответствующее дисциплинарное взыскание.»
Утро было серым и туманным.
Сырая каменная мостовая скользила под подошвами, как будто нарочно — чтобы испортить и без того многообещающий день, уронив прямо в грязь.
На углу торговцы уже перекрикивались — подзывали редких покупателей, лениво ругались друг с другом. Пока без огонька, почти бездумно.
«Как будто было мало проснуться от кошмара. Того самого, что живёт со мной уже лет десять — почти как лучший друг, если бы лучший друг каждый раз старался вывернуть тебе грудную клетку изнутри. Ощущение жара на коже. Сухое горло. И этот голос — спокойный, чужой: "Смерть гражданского. Спишем на спонтанную активацию. Поджигайте." Голос, который никуда не торопится. Которому всё равно, кого сожгут. Прекрасное начало дня. Просто мечта, а не утро.”
Элай рассекала этот туман с энтузиазмом, достойным… ну, разве что осла, которого ткнули палкой и пообещали, что впереди будет что-то вкуснее серости. И то — осёл, возможно, возражал бы.
Первые десять минут после выхода на улицу — всегда самые отвратительные. Шум. Лица. Запахи. Предметы, которые помнили слишком много. Дар включался не сразу: сначала — шептал. Потом — щёлкал. А потом прилетало, как копытом по виску: всё, везде, сразу. Без предупреждения. Без права на отступление.
Проходя мимо лотка, Элай услышала, как продавец — плотный, краснолицый, с натянутой широкой улыбкой — нападает на случайного прохожего, размахивая пирожками.
— Парень, возьми пирожков на завтрак! Горячие, только-только из печи! Ещё пар шёл, когда я их складывал, вот честное слово!
Энтузиазм в голосе был такой, будто он не выпечку предлагал, а пытался отвлечь внимание от убийства.
Ложь, — отметила про себя. Судя по старанию, хорошо ещё, если эти пирожки были свежими позавчера. И не мяукали.
Уже выходя с площади, прошла мимо двух женщин у лавки с сухими травами.
— Ну надо же, Линет! Я бы и не узнала. Ты… похорошела, правда. Просто светишься, — пропела одна, складывая руки перед собой с театральной точностью.
— Спасибо, — вторая смутилась, но чуть выпрямилась.
— Ох, да брось! — первая всплеснула руками. — Выглядишь лучше всех, правда. Наверняка кто-то появился?
Слова были слаще мёда. Слишком ровные, слишком мягкие. В них сквозила нотка самодовольства, превосходства — и главное, ложь. Ложь, которая цепляется, как репей. Ложь в комплименте. Ложь в улыбке.
Дар включился. Три разговора сзади. Один — на перекрёстке. Даже спор, случившийся ночью за тонкой стеной, где кто-то плакал сквозь зубы — всё возвращалось, всё отзывалось. В висках стучало. Тело — натянутый нерв.
«Чёрт. Надо было выходить раньше. Эти дурацкие повязки — пока нормально намотаешь, вечность пройдёт.»
Руки метнулись в карман. За спасением. За таблеткой. Открыла коробочку, щелкнула крышкой, пальцы привычно закинули пилюлю в рот.
«Небольшая доза стабилизатора с утра — то, что нужно, чтобы не перегружать нервную систему на новом месте. То, что учитель прописал, так сказать
«Никогда не перебарщивай с дозой, никогда не перебарщивай с дозой,» — эхом звучал голос учителя.
Спасибо,конечно, за совет, но тебя бы сюда, на эти улицы, когда эмоции окружающих накатывают тошнотворными волнами. Одна за другой, одна за другой... Посмотрела бы, как не перебарщиваешь. Ещё немного — и у меня череп треснет, как перегретый горшок.
Первый день.
Первая официальная должность — если, конечно, не считать таковой роль мальчика на побегушках, пусть и полезного, пусть и талантливого, там, в той провинциальной дыре, откуда приехала.»
На новое место можно было бы приходить сразу с заявлением об увольнении — поздравляю, вы перегрелись ещё до того, как добрались до порога.
Она усмехнулась про себя.
«Да. Было бы знатное шоу — новичок в управлении падает в обморок с пеной у губ. Публика довольна. Начальство — в ярости. Карьерный рост: минус сто.»
Через минуту стало тише. Голоса в голове, чужие эмоции, фантомные прикосновения — всё отошло на второй план. Словно зрители разошлись после третьего звонка, оставив её одну на пустой сцене.
«Ну что ж. Теперь точно готова. Вперёд — к Управлению, где встретят с радостью. Ну… или с чем-то, что у них припасено для новичков вместо радости. Каменные лица, например.»
Совет располагался в старом здании, возведённом ещё при правлении рода Сиварет. Вековая кладка была изъедена временем, а вытянутые вверх окна, словно застывшие в молитвенной позе, тянулись к свету по старой моде — будто само здание пыталось вырваться из земли. Здесь всё было избыточным: потолки — слишком высокими, коридоры — чересчур длинными, а тишина — такой густой, что каждый шаг тонул в этой пустоте.