— Секретарь Нивен Фройд. Приятно познакомиться.
Ну что, пойдёмте — покажу, где у нас душно, скучно и официально, — сказал он с ленивым смешком, в котором без слов читалось: ты не первый, не последний, кого начальство так завернуло.
Посмотрим, долго ли продержишься.
— Вы же сами понимаете — следователь — это серьезно. Поэтому пока только в оперативники. Но начнете с бумажной работы. Не волнуйтесь, попривыкнете, посмотрите, нравится ли вам у нас, может быть суровая служба все же не ваше?
А вообще скажите спасибо, что ваши рекомендации вообще рассмотрели — тут таких “рекомендованных” не любят. — продолжал говорить секретарь
Пока они шли по коридору, Фройд комментировал с заученной скоростью и ровной, усталой интонацией:
— Здесь архив. Там — комната отдыха. Кабинет снабжения — две лестницы вниз.
Ваш жетон будет и пропуском. Не теряйте. Первые дни — подписание бумаг, введение в дела Управления.
Форма, жетон, допуски — оформите.
Изучение устава. Устройство документооборота. — Фройд не останавливался, говорил легко, будто зачитывал с внутренней шпаргалки:
— Временное рабочее место — в архиве.
Где сесть — спросите там же. Освободится стол — ваш. Нет — стойте. Все через это проходили. Запросите документы вот по этому списку — в архиве выдадут. Поглядите, как оформляют протоколы на самом деле.Теория — одно, а на практике всё всегда немного иначе. Да, звучит скучно. Потому что это скучно.
Фройд на мгновение замер, а после проникновенно сказал:
— Но ошибётесь — и кто-нибудь кого-нибудь посадит по ошибке.
Так что... не ошибайтесь.
Он бросил на неё взгляд, ленивый, но всё же внимательный:
— Позже вас закрепят за куратором.
Тогда, возможно, вы получите доступ к реальным делам.
Он сделал паузу у очередной двери.
— А пока… тренируйтесь на старых делах.
Элай молчала. Слушала, кивала, запоминала. Никаких жалоб.
Фройд вручил ей список задач и исчез с тем спокойствием, которое бывает только у опытных чиновников — тех, кто всегда уходит на минуту раньше, чем разговор превращается в проблему.
В коридоре, среди шепота и оценивающих взглядов, Элай впервые по-настоящему поняла - ей придётся выцарапывать здесь место зубами. И очень постараться их не обломать.
День прошёл как военный марш по лестницам и кабинетам: Форма — в одном месте, подписи — в другом, а за ключами от рабочего ящика отправили «на четвёртый, там вас ждут».
На деле — никто нигде не ждал. Приходилось спорить, махать бумагами и поминать имя секретаря заклинанием.
Но когда эта бесконечная беготня наконец закончилась, на её столе лежала увесистая папка с надписью «Внутреннее рассмотрение. Не подлежит копированию».. На ее столе — с ключом, жетоном и аккуратно сложенной сменной формой. Всё выглядело так, как должно. Официально. По уставу.
И, конечно, сам устав. Его не просто выдали — вручили, с выражением лица, будто передавали реликвию. Величественно, молча и с лёгким прищуром: прими, дитя, и больше не ной.
Осталось только расписаться кровью и поклясться, что умрёт, не нарушив пункт 2.3.
К концу дня она сидела в ахриве, сосредоточенно просматривая устав. Делала пометки, по протоколам. Почерк — аккуратный. Лицо — непроницаемое.
Только подёргивающийся глаз и едва заметная дрожь в пальцах выдавали, что дар всё это время ждал команды вырваться наружу, а вся эта бумажная возня ужасно бесила. Слишком много было презрения. Слишком много чужого, липкого интереса.
***
Она возвращалась домой, как будто прошла всю эту грёбаную империю на коленях. Дождь моросил — мелко, уныло, будто вторил ее настроению.
Каждый шаг по мокрой брусчатке — шлёп, шлёп, как чьи-то снисходительные аплодисменты: поздравляем, хочу-в-следователи, вы пережили свой первый день и даже не опозорились.
В ушах всё ещё гудело — не от холода, а от лиц. От фальшивых улыбок, недоверия, раздражения. Под этот гул она почти не заметила, как дошла до двери.
Потёртая ручка, скрип, неровный удар по косяку. Тесная комната на чердаке уже ждала — без людей и их лжи. Блаженная тишина. Один стул, один стол, ни одной чужой вещи. Ни следа эмоций, ни тяжёлого запаха чьего-то прошлого.
— Молчи. Только молчи, — пробормотала вслух, хотя и не знала, кому. Своему дару? Своей голове?
Стянула плащ, повесила его на гвоздь — тот, что тоже, да-да, был абсолютно новый. Въехав сюда, сразу же заменила всё, что только можно, на новые вещи. Так спокойнее. Мало ли от чего можно поймат эхо..
Сапоги — у порога. Как всегда. Чтобы не заносить внутрь город. Весь этот город — с его пафосом, псевдоулыбками и лужами под чужими окнами.