119
-- Вот, кумушка, полюбуйся, умный дурак Новиков! он опровергает нашу веру, а сам икону целует! А! ну скажите на милость: какой же умный человек станет к иконе прикладаться?! Это он, язва, нам на смех делает!
-- Оставь его, куманек, -- сказала барыня, -- ты сам опровергаешь. Ну, подумай, что ты выводишь?..
И довольная тем, что поймала его на слове, она вошла в церковь. Уже пропели "Слава в вышних Богу"; уже пели "Свете тихий, святые славы", -- а капитан все ругался и не шел в церковь.
-- Ваше Высокоблагородие! -- тревожно окликнул высунувшийся фельдфебель. -- Его благородие поручик Сумаруков спрашивает, выводить ли роту, служба кончилась.
Капитан быстро вошел в церковь, надел шинель, фуражку, сделал знак выводить солдат, и, когда они вышли и хотели, пользуясь ночью, бежать врассыпную, он грозно крикнул:
-- Рота, стройся! Смирно! Новиков, шаг вперед! Повторив снова все свои ругательства и угрозы и снова рассказав солдатам, что я не доволен коронацией, он к этому кричал, что я безбожник и опровергаю православную веру.
-- Вы видели, братцы, как он, еретик, приложился к иконе?
-- Так точно, ваше высокоблагородие, видели!
-- Скотина он, дурак?!
-- Так точно, ваше высокоблагородие!
-- Язва, зараза, сумасшедший?!
-- Так точно, ваше высокоблагородие!
-- Сукин сын, мерзавец?!
-- Так точно, ваше высокоблагородие!
Солдатам было весело, и они тоже намеренно усердствовали в ответах.
Выискивая еще новые посрамления, он приплел Толстого и стал рассказывать солдатам, что вот есть такой сумасшедший, граф Толстой, какой загубил не одну сотню таких вот, как я, дураков, Что он зараза, антихрист, христопродавец, и т. п.
-- Кабы была моя власть, -- кричал он, задыхаясь от волнения, -- всыпал бы я им по сотне горячих, они бы у меня шелковыми стали, а то одно не хорошо, другое не хорошо!
-- Правильно я говорю, братцы? -- спрашивал он солдат.
-- Так точно, ваше высокоблагородие, дружно вторили те.
120
Им было весьма любопытно и весело от таких бесед, хотя они ровно ничего не понимали, чем я провинился и за что меня тянет и ругает начальство. Не понимали и все другие, вольные, видевшие меня в церкви и теперь стоявшие поодаль, в куче, и горячо спорившие между собой.
Я все время должен был держать под козырек, и у меня уже отмерзли кончики пальцев, онемели и ноги. Солдаты тоже приморозили ноги, и, несмотря на неоднократную команду: смирно! -- плясали и стучали ногами. Адъютант и доктор вполголоса говорили коменданту, что вредно держать солдат на таком морозе, но он их не слушал и гнал прочь.
-- Я здесь начальник отдельной части, -- кричал он, -- и потому прошу не вмешиваться в мои действия!
Повторив еще сотни раз одно и то же и всплакнув по обиженном мною Государе, он склонился на просьбу подошедших женщин и отпустил солдат.
Когда мы пришли в казарму, было около 11 часов. Почти у всех солдат примерзли портянки к ногам и с большим трудом стаскивались сапоги. Почти все также обморозили уши, носы, щеки. У меня к тому же зашлись от холода и пальцы на правой руке. В казарму принесли снегу и более часа оттирали повреждения. Но несмотря на это никто из них не упрекнул меня в случившемся. Наоборот, все были веселы и смеялись над пьяными выходками коменданта. Утро принесло еще большее несчастье.
В Николин день была торжественная обедня, во время которой я стоял столбом; затем капитан принимал парад. После чего в казарме был накрыт стол, поставлена водка и соленые арбузы на закуску. Сюда пришло все начальство во главе с попом; и здесь отслужили молебен о здравии Государя, пропели многая лета царице и до всего начальства включительно; поздравили солдат с праздником, заставили прокричать ура, затем выпили и закусили и стали пропускать всех в очередь, давая по стакану вина. Но пропустивши человек двадцать, ушли, оставивши Тугбаева распоряжаться до конца. Солдаты шутили, радуясь водке, и многие наперебой просили меня отдать им мою долю. Я отказывался, говоря, что через это, кто выпьет два стакана, лишний раз выругается и будет болеть голова; говорил, что сам выпью, но они не верили и смеялись. Когда до меня дошла очередь, я взял стакан и хотел отдать его кому-либо из солдат, но ко мне так много потянулось рук, что я растерялся и не знал: кому же отдать? Отдашь одному -- все другие обидятся.
В это время около печки, из-под полу, выскочила мышь и стала бегать кругом печки. Я сказал, что это она
121
поздравляет нас с праздником и пришла за своим стаканом, а так как фельдфебель ей не даст, то вот я и жертвую ей свою долю и выливаю в ее норку. Поднялся хохот. Смеялись над теми, кто протягивал руку за моим стаканом и не получил.
-- Он всех поровнял, никого не обидел, -- сказал взводный Стерхов.
Тут начался оживленный спор о том, хорошо или дурно я поступил. Нашелся шишок и донес капитану. Видим, в окно бежит он в расстегнутом мундире и без фуражки, а в руках обнаженная шашка.
-- Рота, стройся! Новиков! шаг вперед! -- заорал он во всю глотку и стал в исступлении топать на меня ногами и стучать об пол концом шашки.
-- Братцы, что же это такое, -- плачущим голосом обратился он к солдатам, -- ну скажите, что же это он сделал, мерзавец? Царь-батюшка для нашего праздника пожертвовал нам по чарке водки, а он, мерзавец, насмеялся, царский подарок мышам вылил. Каково это?
Солдаты молчали и не знали, как отвечать.
-- Вы, братцы, рады нашему празднику?
-- Так точно, ваше высокоблагородие, рады!
-- И благодарны Государю за угощение водкой?
-- Так точно, ваше высокоблагородие, весьма благодарны!
-- А, сукин сын! А он не доволен, надсмеялся. Нет, я тебе не прощу такого издевательства. Стой и не шевелись, сейчас изрублю шашкой!
И он стал махать ею над моей головой, сбивая фуражку, и бегать кругом, точно помешанный.
-- Этой шашкой я зарубил двадцать поляков в польское восстание, -- кричал он в бешенстве, а сейчас зарублю двадцать первого! Стой и не шевелись!
И приставлял конец шашки то к моей груди, то к голове, смотрел на меня в упор злыми глазами. В это время прибежал адъютант Сумаруков и стал грубо уговаривать своего начальника, пригрозивши сообщить начальнику уезда. Капитан опешил и стал доказывать, что за такой патриотический поступок ему ничего не сделают, что иначе он теряет престиж власти перед солдатами.
-- На это есть суд и дисциплинарные взыскания, а не личное самоуправство, -- резко отчеканил поручик, -- отдай под суд!
Поднялся спор, оба кричали и доказывали, что каждый из них лучше другого знает свои обязанности и военные законы.
122
-- Хорошо, господин поручик, -- злобно сказал капитан, -- я завтра вас обоих упеку, вы будете тогда знать, как учить старшего в чине!
-- Фельдфебель, -- резко сказал он Тугбаеву, -- поставить к нему, -- кивнул он на меня, -- временный караул на три смены, а завтра я донесу военному губернатору, чтобы от нас убрали этого художника, довольно! Такому мерзавцу не место среди честных людей! А вы, господин поручик, идите вон из казармы, я вам приказываю! с вами счеты у нас впереди!
Ко мне поставили часового, который днем водил меня обедать, за кипятком, в уборную, а ночь посменно стоял около моей кровати с ружьем. Солдаты присмирели, им было меня жаль, и только Тугбаев утешал:
-- Ты не бойся, -- говорил он, -- наш капитан человек добрый, пошумит, пошумит да и остынет. Ведь это он все спьяну.
Наутро он вызвал меня в канцелярию и, будучи болен с похмелья, слабым голосом сказал:
-- Ну, хорошо, Новиков, я тебя прощаю на этот раз, если ты только не будешь больше меня бесить и расстраивать. Я понимаю: кто Богу не грешен, царю не виноват! Все мы грешные! Ступай!
Солдаты радовались за меня ото всей души, а Тугбаев больше всех, радуясь, что сбылось его предсказание.
-- Я тебе говорил, что это он спьяну, а так он добреющей души человек, не обидит и мухи.