Занятое очередными праздничными вечерами с пьянкой начальство и солдат не беспокоило ученьем, и мы праздновали восемь дней кряду, до понедельника Фоминой недели. За эту-то неделю у нас и возникли разговоры о вере. Как самый начитанный, их начал Романов. Он видел и понимал, что капитан, хоть и пьяный, но говорил о Воскресении Христа не для шутки и обмана солдат, а очевидно и сам искренно мучился в этих вопросах.
-- А что бы ты сказал капитану, если бы он спросил тебя прямо: веруешь в Христово Воскресение, или нет? -- спросил он меня на другой день праздника в кучке других солдат, собравшихся кружком?
Христа люблю, почитаю, Им себя поддерживаю, -- стал отвечать я, -- но за Бога его не считаю, как Он и сам не считал себя за Бога. "Отхожу ко Отцу моему и Отцу вашему, к Богу моему и к Богу вашему" -- вот его слова к ученикам. А как простому человеку, говорю, какое же ему могло быть воскресение, раз человека убили до смерти. Людей особенных по природе я не знаю, а потому и не могу верить в их воскресение.
-- Так, стало быть, нам и нет спасения, -- печально сказал Стерхов (ефрейтор), сидевший рядом, -- пропадем как черви капустные!
-- Какого спасения? -- переспросил я.
-- Ну какого, награды в будущей жизни за хорошую жизнь, за все муки наши и надежды.
127
-- Много у нас с тобой этой хорошей жизни, -- возразил Тугбаев, подсаживаясь рядом, -- есть за что и награду получить?
-- Нет вообще-то, -- поправил его Романов, -- есть жизнь вечная, загробная, или это только бреховня поповская?
-- А ты говори, да не проговаривайся, -- оборвал его взводный Пермяков, -- а то и тебе капитан голову отрубит своей шашкой...
-- А вы не кляузничайте, -- в свою очередь оборвал его Тугбаев, -- не люди мы, что ли? Или и про свою веру поговорить не можем?
-- А ты нам не мешай своими угрозами, -- вспылил Романов, -- это вопросы не службы, а души человека, каждому в своей вере разобраться хочется: вечна жизнь у Бога, или все суета и тлен?
-- А если Христос не Бог и не воскрес, -- лукаво спросил Пермяков, -- за что же Его тогда почитают и преклоняются?
-- А ты, Новиков, понимай, зачем это он тебя спрашивает: он, как фарисей, еще спросит: позволительно ли платить кесарю? -- сказал добродушно Тугбаев, давая сразу понять всем, что он сам на моей стороне, а не за Пермякова.
Я разъяснил, что <...> чтить Христа и учиться у Него нужно, ибо Он принес людям такой закон, или учение о жизни no-Божьи, живя по которому, люди не только не стали бы убивать, насиловать и грабить и обманывать друг друга под разными соусами и вывесками, но и просто обижать и ненавидеть, так как все люди равноправные сыны Бога и все одинаково ему повинны. А дорог Он нам за ту жертву собой, на которую Он пошел совершенно добровольно для подтверждения правильности своего учения, а на это бывают способными лишь только избранники судьбы, а не такие как мы с вами. Если бы Христос дорожил больше, как мы, своей телесной жизнью, а не своим учением, Он мог бы избежать ареста, мог бы и оправдаться и на суде, но Он, как вы знаете, и не пытался оправдываться, и не бежал от ареста.
-- Правильно, Новиков, и моя душа любит Христа как за нас пострадавшего, а только мы-то трусы и продажны, ни за какой закон не пойдем на смерть. От отца с матерью, от Бога отречемся, лишь бы свою шкуру спасти, -- сказал взволнованно рядовой Красноперов (он тоже был и развитой и грамотный).
-- Как же не пойдешь? Пойдешь! -- перебил Тугбаев торжественно. -- Вот будет война, пошлет царь, и умрешь за него и отечество!..
128 .
-- Брось, Тугбаев, -- сказал просительно Романов, -- мы говорили про душевное, про Божеское, я хочу знать о вечности, о будущей жизни, а ты тоже мешаешь и на солдатский устав поворачиваешь, или он тебе не надоел за пять-то годов?
-- По приказу-то все пойдем, -- оживился рядовой Ефремов, -- потому куда же тебе деваться? Не пойдешь -- верная смерть, а пойдешь -- можно в кустах просидеть, либо ночью в плен убежать. А объяви о добровольности -- пожалуй, и воевать некому будет. Душа-то человеческая никакой войны не принимает, она хочет жить, а не умирать.
-- Вот, -- говорю, -- Христово-то учение в том и есть, главное, чтобы не делать того, что душа не может принять, и лучше самому погибнуть от насильников, а только бы не быть в их числе.
-- Да, тут загадка мудреная, -- сказал Тугбаев, -- подай, Господи, да тебе, Господи, мы можем петь, а на жертвы ради веры в Христа никто не пойдет, и никто этому не учит. Научили нас попы молитвы читать да в церкву ходить, а про Христовы законы и не разъяснили. А этак ведь и евреи молятся, и татары и штунда всякая, и все поют и молитвы читают, а чья вера правильная, мы и знать не знаем, да и попы не знают, а только каждый свою веру нахваливает, а всех других бусурманами зовут.
Я сказал, что правой веры и быть не может, если нет жизни хорошей и правой, что правая вера познается праведной жизнью; и если жизнь дурная: грубая, пьяная, воровская, насильническая -- причем тут слова о правой вере? "Вера без дел добра мертва есть", так и апостол говорит. А теперь, говорю, слушайте о главном: о жизни вечной, или будущей.
В прямом смысле об этом люди ничего не знают, как не знают ничего и об окружающей нас тайне жизни и мира, и тайне жизни и смерти, и все их знания об этом со всей их наукой равны одной сотой а остальные девяносто девять сотых от них скрыты. А раз так, то кто же может, не солгавши, сказать, что в этой огромной тайне скрытого нет иных возможностей жизни, кроме той, какую мы чувствуем в своем теле? Никто этого сказать не может!
Второе -- это безудержная жажда к правде, к справедливости, заложенная в человеческом сознании и совести. То самое сознание, которое упорно верит и хочет этой правды, и томится, и тоскует, когда вместо нее видит кругом насилие, злобу, грабеж и ненависть. Если бы я спросил вас в отдельности каждого, хочет он этой правды в будущем, в вечности, хотя бы ему пришлось чувствовать там
129
и осуждение за свою пакостную жизнь здесь, или хочет просто полного уничтожения со смертью тела, -- я уверен, что все вы скажете: хочу этой вечности и правды, о которой тоскует душа даже разбойника и злодея. Ну как, по-вашему, верно?
-- Пущай меня Господь судит и наказывает, а только я хочу новой жизни и нового воскресения ради этой правды и вечности, -- сказал добродушно Тугбаев. И сказал так искренне и просто, что никто не возразил ему шуткой. Все настроились очень серьезно и стали вздыхать. Уж если разбойник на кресте поверил и покаялся, а нам-то чего страшиться, Господь простит и помилует.
-- Я непременно хочу жить вечно, понимать Бога и видеть Его правду, -- подтвердил Красноперов.
-- Этак и все хотят и желают, -- вставил простодушно ефрейтор Стерхов, -- всем правды и живота хочется, душа этого просит, а то, чтС мы тут, живем в потемках и едим друг друга. Ишь, у нас какая правда: за рюмку вина готовы голову отрубить! Нешто в этом есть какая правда?
-- А вы думаете наш капитан не желает этой правды и вечности, он, поди, больше нас мучится за свою пьянку, -- сказал Тугбаев. -- Вот если бы он это слышал, непременно к нам бы присоединился. Также и генералы, и начальство разное. Ведь это все наша обряда на них, а на деле все голые родятся, и все человеки равные, и все душу имеют...
-- Смотри, Тугбаев, -- засмеялся Романов, -- не пришлось бы и тебе отрубить голову вместе с Новиковым, ты что-то нынче как дите малое.