-- Вот, -- говорю, -- если бы вы это в каждом доме говорили и не требовали платы, а то мне-то вы так говорите, а другие идут ко мне жаловаться на вас, что вы дорого берете, особенно за свадьбы.
Его жена (попадья) была в соседней комнате и слышала наш разговор. Как женщина, она не выдержала упрека, подошла ко мне и гневно заговорила, торопясь:
-- Дорого берете, дорого берете!.. Это десять-то лет учившись... пять тысяч проучили... а тут собирай с вас по пятачку 30 лет, да еще говорят: дорого берете!
Я возразил, что мужики не виноваты, что они пять тысяч проучили. Отдавали бы, говорю, детей в работники, тогда бы и пяти тысяч было не надо.
158
То ли священник обиделся на это, то ли ему консистория разрешила обходить мой дом, но после этого Рождества (в которое он все же пришел к нам) больше он к нам не ходил, и лишь когда мать была близка к смерти, он пришел ее напутствовать с дарами.
В это время, неделей раньше, у нас родился еще ребенок -- девочка, которую мы также не крестили ни в какую веру. Особоровавши мать, священник с тоскою и гневом обратился к матери:
-- Ах, Аксинья, Аксинья (так звали мою мать), и что же это в вашем доме делается? Разве тебе не жалко губить дутей, ведь они как щенки не крещеные-то, куда они последуют, если умрут, ведь ты отвечать за них будешь.
-- А я что же с ними сделаю? -- говорила мать. -- Они меня не слушаются, а я сама последние дни доживаю.
-- К властям предержащим обратилась бы, в волостной суд пожаловалась, -- наставлял он ее, -- за это и постегать можно, у тебя тоже власть родительская.
А затем, обращаясь к моей жене, наставительно заговорил:
-- По закону-то христианскому ребенка окрестить надо, имя наречь, а тебе молитву очистительную прочитать, дом освятить и очистить, или ты у мужа бусурманству научилась?
Жена сказала, что никакой нечистоты в родах нет, нечистота в дурных словах и делах человека, внутри человека, а не наружи. А наружную нечистоту щелоком и мылом смыть можно, а молитвами тут не поможешь, а имя мы сами ей дали.
-- А молитвы, -- говорю я, -- мы и сами знаем и можем их хоть пять раз прочитать, только какой толк-то из этого?
-- Ишь, какие ученые, -- возразил дьячок, -- они сами будут и молитвы читать и имена давать! Это только нам дано, мы для этого и приставлены, а ваше дело землю пахать. Зачем вы наше имя указали, вы бы назвали ее чуркой иль палкой, а то наше имя украли?
-- Если вам это дано, -- говорю, -- ну вы и читайте всем желающим, а мы в чужих молитвах не нуждаемся, и имя у вас не крали, так как имена и до нас на свете были, и вы их не покупали.
-- Вот до чего дожили, Аксиньюшка, -- сказал священник, -- яйца курицу учат; от Бога отказались и безбожию всех учат. За что же нам Бог счастье-то даст? Ну, ну!
После этого он забил тревогу в консистории, доказывая опасным оставлять меня среди населения, как совратителя.
159
Кроме того, на всех общественных молебнах и поминках он стал внушать крестьянам о том же, давая им понять, что они могут общественным приговором сослать меня в Сибирь и вообще удалить из нашего общества, и к осени 1902 г. такой приговор был написан в мое отсутствие. Приговор этот через консисторию был направлен в Тульское губернское правление для утверждения и исполнения. Но, к моему счастью, как мне говорил становой после, тульский прокурор при рассмотрении этого приговора не согласился с мотивами моего выселения. Было написано удалить меня как порочного члена общества, а отступление от Православия не подходило, по его мнению, под понятие порочности. Присутствие передало дело к доследованию через полицию.
-- В крайнем доме спросил я у Свирина, -- говорил мне потом пристав, -- что у вас тут за канитель с Новиковым, что он, оброк не платит, или власти не подчиняется? -- Пустое, -- сказал мне Свирин, -- от он тверезый и с нами ничего, оброк хорошо платит, вот только с батюшкой не ладит, вы у него спросите: почему он в церковь не ходит. -- Я не поехал и к батюшке, -- закончил пристав, -- а прямо и донес, что дело возбудили только из его отступления от Православия. Присутствие-то и отклонило.
Когда надежды на выселение меня не удались, священник повел другую политику. Кажется, в это время консервативные газеты, "Московские ведомости" и "Гражданин", забили тревогу об оскуднении Православия в народе, причем рекомендовали духовенству в приходах более активно бороться с отступившими и колеблющимися. В результате чего священник в одной проповеди говорил: "Вот было время, когда в народе была крепкая вера и никакой смуты никто не сеял. Тогда сам народ не стыдился охранять чистоту своей веры и гнал от себя и всячески поносил развратителей, предавая их в руки гражданских властей! А на Вселенском соборе даже сам Николай Угодник не постеснялся простереть свою длань на лицо ересиарха Ария, и никто не осудил его за это из всех присутствовавших иерархов. А вы теперь боитесь и слово сказать своим совратителям и допускаете всякое поношение Православной веры и всякое над ней глумление. Он вам скажет, что сходил в церковь, покивал головой, а вы на это и сказать что, не знаете".
В результате такой проповеди отношение ко мне окружающих крестьян обострилось еще больше. Пьяные мне прямо говорили: "Слышал, чем вашего брата учить надо, а не слыхал! так вот я покажу". И они мне, не стыдясь.
160
показывал кулаки, говоря при этом, "что лучше нигде не запаздывай вечерами, а то тебе влетит".
А на одной сходке мужики уже прямо предъявили мне ультиматум, чтобы я перестал работать в праздники и что иначе они меня принудительно будут сгонять с поля. "Мы не хочем, чтобы ты срамил наше общество, ты понимаешь, мы тебе запрещаем это всем миром", -- злобно и решительно наступая на меня, говорил мне староста Соколов (один из тех стариков, о которых я уже упомянул в начале своей повести). Я с ними заспорил, доказывая, что никакого законного права они на это не имеют и что закон никому не запрещает работать в праздники по доброй воле.
-- Мы не признаем ни Ховраля ни Мовраля, -- поддержал его Сычев, -- раз ты общественный человек, ты по-общественному и жить должен, а не творить свою волю; не хочешь подчиняться обществу, убирайся от нас на все четыре стороны, мы и на дорогу дадим.
Я им не уступал и сказал решительно, что если они сгонят меня с поля, то я пойду жаловаться, и им попадет от начальства за самоуправство.
-- Да что вы к нему пристали, -- сказал Осип Михалыч, -- и чего ради с ним грех заводить, пускай его работает хоть по ночам, все равно у него ничего не родится, не попустит Бог такого греха и непременно накажет или тем или другим...