Лопухин из этого понял, что надо со мной кончать, что ничего опасного во мне нет, а главное, что за мной нет никакой шайки подпольных врагов государству. Он заторопился, собираясь уходить, но полковник остановил его, сказавши, что допрос на этом кончать еще рано.
-- А вот это что такое, чье это письмо? -- спросил он меня, показывая мне письмо доктора Архангельского, писанное им из Переяславля, куда он ушел на службу из нашей больницы в 1899 г. Вот он здесь пишет: "Скоро ли вы поймете, что работая на земле и разрешая этим материальную проблему жизни только для семьи, вы не делаете того огромного дела в борьбе за правду, к которому мы все призваны? Вы стоите на полпути и не замедлите пойти за нами, когда оглянетесь кругом себя..."
-- Что это за борьба, в которой вы обязаны участвовать? -- спросил меня полковник, глядя на меня в упор.
В ответе я написал, что это борьба не политическая, а религиозная борьба за духовную свободу и самосовершенствование, внутренняя борьба в искании Царства Божия и правды Его. Это такая борьба, которая возвышает человека над всеми его животными побуждениями и делает его человеком -- сыном Божиим. "Вы прочтите это письмо
182
все, -- сказал я, -- от начала до конца, тогда всем будет понятно, о какой здесь борьбе идет речь".
-- Довольно, полковник, -- опять сказал генерал, -- а то он еще убедит нас поклонниками Толстого стать! Ишь, как ловко он излагает его теорию о проблемах совершенствования!
-- Да, да, -- сказал прокурор смеясь, -- с ним опасно разговаривать, он любого простака в свою веру подгонит, хотя еще и юнец.
Всем стало весело. Начальство поняло, что им было нужно, и перестало глядеть в зеркала и на мою шубу.
Быстро закончив вопросы формального характера, прокурор сказал:
-- Вот вы там и наставляйте в этой борьбе и правде соседних помещиков, чтобы они не пьянствовали и разную крамолу не проповедовали.
Лопухин хотел уходить, но генерал остановил его.
-- С допросом кончено, -- сказал он мне мягко, -- теперь будем говорить с тобой в частной беседе, без записи. Скажи нам по правде, что у вас там мужики думают: не собираются бунтовать против правительства?
-- Что вы, ваше превосходительство, -- быстро возразил Лопухин, -- наш народ и благодушный, и по себе мирный, и если бы среди него не сеяли смуты недоучки студенты и разные прохвосты и проходимцы, правительству и заботы бы не было...
-- Об этом мы и будем с ним разговаривать, -- перебил генерал, -- вот пускай он сам нам на это что-нибудь скажет.
Я сказал, что мужики бедствуют от малоземелья, бедствуют от винных лавок, которые надо бы закрыть, и, главное, от выкупных платежей.
-- Бе-едствуют! -- передразнил меня генерал. -- Мы, дружок, бедствуем, государство больше всех бедствует и каждый год принуждено прибегать к займам. Что ты на этот счет изречешь?
Я сказал, что хорошие мужики сокращают свои расходы, когда видят, что хозяйство их не оправдывает. Можно и в государстве сократить, чтобы не влезать в новые долги.
-- Что можно, дружок, то давно уже сделано, а что не сделано, того, значит, и сделать нельзя, -- возразил он. -- В деревне-то вы все за одно: "сократить можно!" -- опять передразнил он, -- а как попал из деревни на фабрику, так забастовки устраивать, прибавки просить. Кого нам слушать-то?
183
-- Вот социалисты и мечтают о таком государстве, где бы все противоречия сглаживались, -- засмеялся Лопухин, -- в деревне-то он сидит и ничего не знает, а в город придет, его и просветят наизнанку...
Я сказал, что о социализме кое-что знаю, даже "Труд и капитал" Маркса читать брался...
-- А, а, -- вот оно что! -- не удержался генерал. -- Да ты, дружок, не такой уж дурак, как кажешься по своей одеже.
-- Позвольте мне, ваше превосходительство, -- с жаром сказал прокурор, подсаживаясь ко мне вплотную. Ты нам вот и скажи от мужицкой совести: пойдут мужики за социалистами? -- спросил он меня по-дружески.
Я сказал, что еще в этом не разобрался, так как "Труд и капитал" прочитать не мог, больно суховат он, души в нем нет и одною арифметикой начинен. Однако, говорю, как будто ничего, если бы все можно было так устроить, и в деревне мужики лучше бы жили. Только невозможно этак. В людях греха много, зла, а Маркс с этим не посчитался, утопию сочинил...
-- Вот вам настоящий крестьянский ответ, ни да, ни нет, -- торжествующе сказал Лопухин. -- Жаль только что и в деревне разного сброда много, а на таких наше государство крепко бы было...
-- Я тебе по чистой совести говорю, дружок, -- перебил его генерал, -- в сани этой сволочи никогда не садись, хорошим мужикам не по пути с ними. Мужики работать любят, свою землю любят, а они соловья баснями кормят и грабеж проповедуют. Если бы они любили труд, они бы любили и свое трудовое добро, а как они шаромыжники, то им и не жалко чужой собственности. Выходи все желающие и бери готовое, чего же еще лучше!!! Вы трудитесь, землю приобретаете, а они вас враз обчекрыжат!
Я осмелился возразить "его превосходительству", что это не совсем так в социализме. Может, говорю, и верно, что в драке волос не жалеют, что в переходные моменты от одного к другому и бывают всякие безобразия, но что вообще-то в самой сущности социализма никакого грабежа не полагается...
-- Вообще-то, -- передразнил он меня, -- мы не знаем, что может быть, а вот в этой драке-то они вас съедят живыми; они разорят вас; они ваш хлеб на корню скупят; они вас налогами задушат, они вас голодом поморят...
-- Ваше превосходительство слишком мрачно смотрит на социалистическую сказочку, почему вы так думаете,
184
что все это так может быть у них на деле? -- спросил генерала Лопухин, снова присаживаясь на стул.
-- Почему? Они спрашивают почему? -- генерал замялся и даже покраснел. -- Тогда позвольте вам сказать: потому что тогда всякая сволочь во власть полезет, вся улица вот сюда придет и на них обрушится! Так вы это и зарубите у себя на носу, -- сказал он мне, передохнувши и тоже собираясь уходить.
-- А мы с вами где будем, ваше превосходительство? -- сказал один полковник (из двух присутствующих), вставая ему навстречу и давая какие-то бумаги.
-- Нам с вами они пшик сделают и съедят после первой выпивки, -- сказал генерал смеясь, -- на нас они не задержатся и улице на посмешище отдадут. А вот с ними им посчитаться придется, -- указал он на меня, -- за ними сила -- их всех не перекушаешь.
Прокурор стал тихо говорить Лопухину о том, что уместны ли такие разговоры при посторонних, намекая на меня и отдавая распоряжение, чтобы меня увели на время. Старик генерал это понял и сказал:
-- Ничего, ничего, не стесняйтесь, господа, это земля наша родная и крови боится, а потому и не может быть нашим врагом...
-- А "ихним" как, ваше превосходительство? -- спросил прокурор.
-- Больше ихним, чем нашим, -- отвечал тот, -- потому мы не имеем догмы и по человечеству судим, а они на одном коньке едут и давят всех, кто в их конька не верует, однобоки они в своих догмах.
Когда меня уводили и я одевался в дверях, я видел, как все это начальство вплотную окружило старика генерала и наперебой в чем-то его убеждало и спорило.
-- Народ -- зверь, он пойдет за каждым, кто больше насулит...
Это была последняя фраза, какую мне удалось расслышать. Выводившие меня жандармы были в повышенном настроении, они подходили к боковой двери комнаты и кое-что слышали.
-- Что-то с тобой по-особенному наш генерал разговаривал, ты, знать, к социалистам близок? -- спросил меня один из них.
-- Наверно, из студентов, только под мужика вырядился, -- отозвался другой, -- теперь все социалистами стали, только по-разному называются, одни есдеки, а другие есеры, а в общем все плуты да шаромыжники. Мы, говорит, не грабим, а экспроприируем...
185
На другой день меня снова возили в "темной карете" через весь город для съемки. Спецы по этой части сняли меня три раза, а затем мазали мне ладонь и накладывали ее на бумагу, отпечатывая пальцы. И так они с этим делом долго возились, что я не вытерпел и сказал: