— Да-да, — сказал Носатик. — П-понимаю. Ф-фан-тазия.
— К черту фантазии, — сказал я. — Все должно быть реальным.
— И это будет выглядеть реальным?
— Плевать, как это будет выглядеть, — сказал я. — Никто никогда не видел реальность. Ее можно только чувствовать. И клянусь, сейчас я ее чувствую. Впервые за два года, впервые с тех пор, как эта проклятая картина меня заполонила. Да, чувствую — материальные формы воображения.
— М-матер-риальные формы! — воскликнул Носатик. — В-воображение!
Мы дошли до другого конца набережной. Дождь хлестал, как из водопроводной трубы. На небе шел бой. Словно огромные цистерны с водой сталкивались и разбивались друг о друга. Зеленые брызги. Рваные валы. Вокруг нас били фонтаны. Обрушивались водопады. И Носатик, озираясь, думал про себя: «Куда же теперь?»
— Шел бы ты домой, Носатик, — сказал я. — Ты весь промок.
Но он знал, что мне некуда идти. И мы снова повернули обратно.
— Материализовавшееся воображение, — сказал Носатик. — Да, я в-ви-вижу.
— Что ты ви-видишь? — сказал я. Ну так и есть, опять я разболтался. Нельзя так много болтать о своей работе. Это ее закрепляет. Пригвождает. Она начинает истекать кровью. И может умереть. — Вот что я действительно хотел бы ви-видеть, — сказал я, — это студию, кисти и краски и, если уж на то пошло, немного денег.
— Я ви-вижу вашу идею, — сказал Носатик, громко чихая.
— Как можно видеть идею? — сказал я. — Ты, верно, чертовски умный парень. Может, ты видишь стоимость кружки пива в моем кармане?
— Я ви-вижу то, что вы имели в виду.
— Ну, братец, ты маг и волшебник. Я ничего не имел в виду.
— Но, мистер Джимсон, вы же сами сказали, что видите...
— Я вижу картину. Нет, по правде говоря, не вижу, а только представляю ее себе, и, может статься, все не так. Но, черт возьми, ты же насквозь промок. Еще простудишься. Что тогда будет с твоей стипендией? Немедленно домой! Шагай, шагай!
— Н-но, мистер Джимсон... — Казалось, он готов был схватить меня за полы. — Вы же имели что-то в виду — вы говорили об истине, реальности...
Так и есть, подумал я, разболтался не в меру. И я сказал:
— Будет, Носатик. Хорошенького понемножку. Шагай домой к мамочке и перемени носки. Сейчас откроют бары. Вон, кажется, мистер Оллиер направляется в «Орел».
— Вы говорили о религии, — сказал Носатик, вперившись в меня так, словно я вещун-автомат. Любой ответ по пенни за штуку.
— Сейчас же домой, к мамочке. Там твое место, — сказал я. — Садись за книги, не то плохо кончишь.
И я подтолкнул его, а сам нырнул в «Орел».
Оллиера там не было, зато был Берт Своуп. Он поставил мне кружку пива в обмен на удовольствие поиздеваться над жалким видом моих ботинок, штанов, куртки и так далее. И еще: он заявил, что от меня несет. Люблю Берта. Он сразу приводит в чувство, когда не в меру разболтаешься.
Глава 27
Когда вечером я вернулся в «Элсинор», я застал там профессора. Он ждал меня. Сэр Уильям назвал цену — от ста до трехсот гиней. Я тут же сказал профессору, что мне нужен аванс в сто фунтов. На мастерскую и материалы.
— У меня есть превосходная вещь. Лучшая из всех, что я написал. Остается только перенести на холст.
Профессор посмотрел на меня с видом ценителя. Оценивающе. Иными словами, прикидывал, что сказать.
— Мне даже обещали продать холст со скидкой. Двенадцать на пятнадцать.
Профессор посмотрел на меня с видом ангела. Просветленно. Иными словами, он сообразил, как ему выкрутиться.
— Это будет большое полотно, — сказал он.
— Большое. Во всех смыслах, — сказал я. — Величайшее.
— Боюсь, сэру Уильяму негде будет поместить его. Он, собственно, имел в виду что-нибудь вроде тех великолепных полотен, которые он видел у Хиксона.
— Что, вроде «Женщины в ванной»?
— Он дал бы триста гиней за картину в этом роде.
— Я не пишу подобной чепухи уже пятнадцать лет.
— Может быть, вы знаете, к кому тут обратиться? Возможно, кто-нибудь из ваших прежних покровителей согласился бы продать свою картину?
— Меня никто не покупал, кроме Хиксона. И нескольких спекулянтов. Но те давно уже распродали все, что имели. Впрочем, если сэр Уильям хочет выгодно поместить деньги, я отдам ему мою новую картину за тысячу... гиней, разумеется. Более того — он получит в придачу раму, превосходную резную раму. И всего за сотню... гиней, разумеется.