Профессор посмотрел на меня с видом барышни, которой во время пикника понадобилось удалиться за кустик.
— Боюсь, очень боюсь, — сказал он, — сэру Уильяму негде будет ее поместить. Он специально оговаривал — картину периода миссис Манди. Сэр Уильям не гонится за большой картиной. Он прежде всего ценит качество.
— Да-да, мясо только высшего качества, — сказал я. И чуть было не сказал профессору, что уж если он критик-крысик и мой союзник, то не его забота содействовать сэру Уильяму. Он должен блюсти мои интересы, продавать мою картину на корню.
Но тут меня осенило. И я сказал другое:
— Невысокого я мнения о вкусе сэра Уильяма, если он предпочитает этюд с голой бабой настоящей картине. Но, пожалуй, я смогу достать ему картину так называемого периода Сары Манди. К тому же хорошую. Лучшую из всех, что я написал со старой клячи.
Профессор посмотрел на меня с видом мальчика из хора, который слышит, как гастролер тенор пускает петуха. Чуть из собственного воротничка не выпрыгнул от радости.
— Великолепно. Вот это новость! И если эта ваша картина не уступает «Ванной» Хиксона, мне думается, я смогу намекнуть сэру Уильяму, что триста пятьдесят не слишком высокая цена.
— Гиней.
— Разумеется, гиней.
— А как мы поделим?
Профессор посмотрел на меня с видом протестантского праведника, которому каннибалы предложили выбор — либо взять себе шесть жен разом, либо быть сваренным живьем. Он готов умерщвлять свою плоть, но не может решить, каким способом.
— Право, мистер Джимсон, — сказал он, — у меня и в мыслях не было...
— Берите те пятьдесят, что сверх, если вам удастся их выговорить.
— Нет, право. Мне неудобно брать комиссионные.
— А, понятно. Знаете что? Я создам комитет, и мы преподнесем вам памятный подарок. Мраморные часы или чек. Или и то и другое. Обдумайте мое предложение и сообщите, что вы решили. И сумочку для вашей жены.
Профессор посмотрел на меня с видом лошади, которой сейчас повесят на морду мешок с овсом. Улыбчиво и задумчиво.
— Я еще не совершил этот необдуманный шаг.
— И зря, — сказал я. — Толковая жена сделала бы из вас человека, — конечно, если есть из чего делать.
— Боюсь, я не смог бы содержать жену.
— Пусть она вас содержит. Мои жены всегда меня содержали. Очень правильная расстановка сил. У женщины появляется серьезный интерес в жизни. А вам ничто не мешает работать.
Но профессор только покачал головой и, улыбнувшись, поспешил удалиться и записать нашу беседу в свою записную книжку. Афоризмы покойного Галли Джимсона: «Приводя здесь эти блестки типичного джимсоновского остроумия, мы позволим себе добавить, что мистер Джимсон был на редкость удачлив в своих матримониальных предприятиях, если будет удачным назвать их так».
Но я не мог ждать до завтра. Такая на меня напала горячка. Даже если у Сары еще есть мои картины — те, что Хиксон оставил ей, — они у нее не залежатся. Их выудит первый же спекулянт, который узнает об их существовании.
Я занял шиллинг у Планта и на следующее утро в половине десятого уже сидел в автобусе. К счастью, был вторник, и я надеялся застать старую бестию одну. Мне не улыбалась встреча с ее мужем.
Но когда я позвонил в квартиру Сары, дверь приоткрыли дюймов на шесть. В щели появилась желтая бабья рожа. Не лицо, а обглоданная цыплячья грудка — только нос и обтянутые кожей щеки.
— Щеток не требуется, стирального порошка тоже. И пуговиц не надо. Ничего нам не надо, — сказала она и потянула на себя дверь.
Но я успел просунуть в щель ногу.
— Простите, мадам. Миссис Манди здесь живет?
Дверь снова приоткрылась. На этот раз чуть пошире.
Желтый клюв нацелился на меня.
— Нет ее. Выехала. Пришли получить с нее по счету? Нас это не касается. Незачем было открывать ей кредит.
— Вы не знаете, куда она переехала?
— Четфилдская застройка, сто двадцать два. Квартиры с участками. Мистер Байлз. Спросите миссис Байлз. Хотя никакая она не миссис Байлз, а так.
И она захлопнула дверь, прежде чем я успел двинуть ногой.
Четфилдская застройка находилась у черта на рогах, в районе реки. Шесть желтых многоквартирных коробок торчали над морем одноэтажных домишек, как шесть проржавевших консервных банок, шваркнутых в мутную лужу, подернутую голубоватой рябью. К ним, через кирпичный завод, вела бетонка. Потом шли участки. Акров двадцать. Вытянутые, как канализационные трубы. Добрая половина хилых саженцев, натыканных по краям шоссе, уже засохла, обломанная детками и ободранная кошками. Участки имели типичный апрельский вид — совсем еще голые, если не считать подпорок для бобов и будок для инвентаря, расползшихся, как пьяные оборванцы погрязи: одни клевали носом, у других подкашивались ноги, одни были в войлочных шляпах, другие в соломенных, а третьи прикрывали голову жестянками.