— Или очень хотела выйти замуж.
Сара не стала возражать. Устала.
— Пожалуй, и это тоже, — сказала она. — Какой же женщине не хочется замуж? И вовсе не по той причине, на которую ты намекаешь. Мне не постель была нужна. Я хотела быть твоей женой.
— Чьей-нибудь женой.
— Ну и что? Дом без мужчины — все равно что чехол без кресла. Мне всегда нужен был кто-то, о ком заботиться. Это естественно.
— У тебя там что-то кипит, — сказал я, потому что уже успел оглядеть комнату и убедиться, что сундучка в ней нет.
Сара прислушалась.
— Ах ты, Господи! — сказала она и с неожиданным проворством выскочила из комнаты. Ей всегда было как нож острый, если у нее что-нибудь бежало. И пока она занималась кухней, я юркнул в соседнюю дверь. На этот раз я, без сомнения, попал в спальню. Сильно облезшая никелированная кровать с тремя отбитыми шишечками. Желтый шкаф весь в пузырях. Колченогий столик с оловянным тазом и голубым кувшином. Вытертая ковровая дорожка у камина. Картинки на стенах — рождественские приложения: «Вишневая ветвь», «Сочельник» — снег, почтальон и малютка с бантом, «Мадонна» Рафаэля. Супружеская атмосфера. Две помятые шляпные картонки на шкафу. Два сундучка под кроватью. Один — из крепкого дерева, окованный черными железными полосами. Сундук старого морского волка. Байлз. Другой — желтый, из гофрированной, как бумажная прокладка, жести. Кухаркин сундучок. Сара.
Мне ли не знать этот сундучок! Сара хранила в нем свои сокровища: старые ленты, лоскутки бархата, старые карточки, первые детские башмачки, маменькину Библию, сломанный веер, старый корсет («Какая талия была у меня в семнадцать лет!»), связки писем, счета из отелей (медовый месяц!), бальные программки и пожелтевшее белье. А на дне свадебная сорочка, в которой она хотела, чтобы ее похоронили. Последнее гнездо старой птицы. Разумеется, на замке. Сара всегда держала сундучок на замке. Но замок был типичным женским замком. Петли еле держались и порядком проржавели, а язычок готов отскочить при первом щелчке. У меня с собой всегда был про запас ломик, и в следующую секунду я уже приподымал крышку. Сверху лежала шаль. Под ней — розовое шелковое платье, какие носили в 1900 году. Дальше — два свернутых в трубку холста и папка с рисунками.
Я расправил холсты у стены. Первый — портрет Сары в зеленом платье, старом, довоенном платье с длинной юбкой. Наметка. Только руки и грудь выписаны, остальное не закончено. Но другой... Жемчужина! Первый этюд к «Женщине в ванной». И во многих отношениях лучше большой картины. Свежее, непосредственнее, куда больше живости и оригинальности в соотношении тонов. Больше остроты. Я так им залюбовался, что совсем забыл о Саре. Пока она не распахнула дверь за моей спиной и, увидев открытый сундучок, не вцепилась в холст. С минуту мы тянули его каждый к себе. Вдруг она отпустила свой конец, и картина упала на дорожку.
— Что же это, Галли? — сказала Сара.
Она видела ломик у меня в руках. Возможно, я даже замахнулся на нее. Но она не столько испугалась, сколько оскорбилась. И так взыграла, что, кажется, совсем запамятовала, что уже было записалась в старухи.
— Да ты никак убить меня собрался! — Схватившись рукой за бок, она прислонилась к спинке кровати. — Ах, Боже мой! Стара я уж! А ты... На кого ты похож! Шаришь в моем сундучке и тащишь мои вещи!
— Они не твои, Сара. Они мои. И нужны мне. Очень нужны.
Сара натужно вздохнула, словно у нее лопалось сердце. Но я-то знал, что сердце у нее не лопнет. Оно было для этого слишком мягкое. Но тут от ее охов заскрипела кровать или, может, корсет: И она сказала:
— Ты... Галли... с фомкой...
В ее настроении явно намечался перелом. Сара умела мгновенно перестраиваться. И я сказал:
— Разве это фомка? Просто ломик.
— Не вижу разницы.
— Огромная. Честный человек пользуется ломиком, а вор — фомкой.
— И ты еще можешь смеяться и шутить, когда чуть не убил меня?
Она сморщила щеки и выжала из глаз полторы слезинки. Половинку из заплывшего. Этого я не ожидал. Я сел на кровать рядом с ней и попытался обнять ее. Насколько хватило рук.
— Ну, Сара, старушка! Ну что случилось? Ты же знаешь — картины не твои, и нам обоим нужны деньги.
— Ах, Боже мой, во мне все оборвалось, когда я увидела, какими глазами ты на меня смотришь. Видно, хочешь загнать меня в гроб?
— Что ты? Зачем? Я хочу лишь загнать картину; двадцать фунтов тебе, кое-что мне. Как раз, чтобы провести недельку в Брайтоне.
Старушка скосила здоровый глаз на картину и снова сморщила щеки. Я испугался, что она опять пустит слезу. Но она воздержалась и, вздохнув, сказала: