Эйбла вообще никто не видел. Хотя на человека с такими глазами, такой шевелюрой, такими ручищами, в малиновых носках и зеленых сандалиях нельзя было не обратить внимания. Я начал думать, что он попал под машину или удрал за город.
Но Лоли не теряла надежды.
— Нет, — сказала она. — За город он не ездит, разве что на час-другой, и то если по делу. Он не выносит природу. Она напоминает ему пейзажи. И не думаю, чтобы он снова стал топиться. Он не взял с собой ни скарпеля, ни шпунтов.
— А он уже топился?
— Дважды. Первый раз он спрыгнул со ступеней Вестминстерского моста, но все кончилось как нельзя лучше. Потому что у парня, который его вытащил, уши оказались без мочек, и у Эйбла родилась идея, как повернуть абстрактную скульптуру, что-то вроде вазы, над которой он тогда работал. А второй раз он сунул в карман все свои молотки и прыгнул с моста Ватерлоо, но, коснувшись воды, открыл в себе такое удивительное чувство горизонтальной плоскости, что сейчас же стал звать на помощь. Он тут же помчался домой и сделал фигуру, которую назвал «Ровная поверхность». Никто, правда, не принимал ее всерьез. И, между нами говоря, ничего в ней и не было хорошего. Но Эйбл ходил счастливый недель шесть. А потом из нее получилась отличная кухонная доска. Слава Богу, он порвал с абстракционизмом, — сказала Лоли. — Он, конечно, дрянной скульптор, но все-таки уже не абстракционист.
Я не удивился, услышав, что Лоли не одобряет абстракционизм. Как если бы осел зеленщика вдруг заявил, что его не волнует купол Святого Павла.
— Надо полагать, он обходится без натурщицы, когда занят абстрактной скульптурой?
— Да, тогда я нужна ему только как женщина. Но что он тогда вытворяет! Еще немного абстракций, и мы оба протянули бы ноги. И что все находят в этом абстракционизме? Все равно что есть треугольники и спать со швейной машиной.
Насчет Эйбла Лоли оказалась права. Несколько дней спустя мы натолкнулись на него на нашей же улице. Он шел в студию. Из города он не уезжал. Всю неделю пьянствовал в каком-то питейном заведении в Белгрэвиа. Ночью пил, днем отсыпался. Сидел на хлебе и сыре. Голова у него была вся в хлопьях пыли, лицо обросло двухдюймовой щетиной, щеки позеленели, глаза стали красными. Его бил озноб. Но энергии и энтузиазма было хоть отбавляй. Он приобщился тайн ваяния.
— Я обрел чувство падения, — сказал он. — Меня адски мутило, и я наклонился над тазом, как вдруг меня осенило: «Вот оно! Все время брезжило. Падение». Вначале я даже решил, что это взлет. Понимаете, Джимсон, — сказал он, поводя своими лапищами, словно вытирая лотки из-под рыбы, — я все время пытался увидеть эту штуку снизу вверх и пер против природы, а надо — сверху вниз. Вот так. А ну-ка, Лоли, разденься. Я ему сейчас покажу.
Лоли была в таком упоении оттого, что к ней вернулся ее супруг и повелитель, что принялась раздеваться тут же на улице. К счастью, мы добрались до дома, пока она была еще не совсем голая. Две минуты спустя обеденный стол сэра Уильяма уже лежал опрокинутым набок у кипы книг, а с него, уцепившись за верхний край подбородком и распластав руки, свисала Лоли.
— Мне нужно тело в падении, — сказал он. — В широком плане.
Три следующих дня он так отчаянно шумел — пел и чертыхался, — что я ни на минуту не мог сосредоточиться. Мне казалось, что я никогда уже не сделаю ни одного мазка. Собственно говоря, он выжил меня из студии, и я, пожалуй, съехал бы с квартиры, если бы не мой юный друг Барбон. Выходя однажды вечером из «Красного льва», я увидел перед собой в тумане нечто тощее, серое и дрожащее с головы до ног. Я решил, что налетел на извозчичью клячу, которая вот-вот протянет копыта, как вдруг услышал знакомый голос:
— Мистер Дж-джимсон.
— Вот те раз, — сказал я. — Да никак это Носатик? Я чуть было не принял тебя за лошадь.
— Я вас ждал, увидел через окно.
— Ну как дела? Занимаешься вовсю?
— Плохо. Со стипендией у меня ничего не вышло. Пришлось идти в контору.
— Отлично. Держись за контору. Постоянное жалованье. Спокойная жизнь.
— Н-но меня в-в-выгнали.
— За что?
— Н-не гожусь. Ч-часто оп-п-паздываю.
— Не беда. Найдешь другое место. Клерком или рассыльным. Или кухонной прислугой. На худой конец, посидишь дома.
— Н-но, мистер Джимсон, мне нельзя домой. Как я скажу маме, что меня уволили?
Оказывается, он уже целую неделю уходил на весь день из дому, будто на работу. Поэтому я сказал: