— Надо же! Вот принесла нелегкая! — сказал Носатик. — К-как раз, когда н-н-н-н-начинаем.
— Плесни на них краской, Носатик. — И Джоркс, стоящий под нами, заорал во всю глотку, обращаясь к Набату, находящемуся от него всего в десяти футах: — Эй, глянь, какое дерьмо пес на хвосте притащил!
А Набат, как человек начитанный, сказал:
— Филистимляне идут на нас, господа.
И девчонки засмеялись с таким ледяным презрением, что чайник Коукер покрылся сосульками.
Одна лишь Коуки, которая была в своем выходном костюме и, как кормящая мать, оставалась невосприимчивой к посторонним влияниям, повела себя как леди. Она подошла к титулованной своре и спросила, знают ли они, куда направляются.
— Это частная мастерская, — сказала она. — Кто позволил вам здесь шлендать?
Тогда Алебастр назвал себя и представил остальных. Коуки подошла к моей стремянке и проревела:
— Эй, мистер Джимсон! Слазьте-ка! Напьетесь чаю и потолкуете с этим людом. Они уверяют, что важные птицы.
— Попроси их подождать, Коуки, — сказал я. Потому что как раз писал старику лоб, и у меня неплохо получалось: лоснящийся розовый купол на фоне коричневой пещеры в скалах. Наружная часть пещеры, за спиной кита, продолжала розовое, но зигзагообразной линией, выделявшейся на фоне неба, чтобы выявить горизонт. Я уже почувствовал, что небо надо делать ровным, как крем. Не однотонным, а сгущающимся к верхнему краю, словно море на дешевых японских гравюрах.
— Попроси их убраться ко всем чертям, Коуки! — заорали хором Джоркс, Набат и девчонки. Заляпанные штукатуркой и забрызганные краской, они были похожи на покрытые разноцветной глазурью пасхальные пирожные. И чувствовали себя на седьмом небе от сознания, что понадобится не меньше недели, чтобы отмыть волосы и отскрести ногти; что они страдают за великое дело — стенную живопись.
— Пусть убираются! — вопили они. — Кто они такие? Грязь уличная.
Но гости были настоящие леди и джентльмены: их улыбки стали еще умильнее, а выражение лиц еще интеллектуальнее. Миловидная леди в первом ряду уже показывала красоты своему джентльмену — не то другу, не то мужу, не то герцогу, — тыкая пальчиком в спину ближайшего плотника и восклицая в экстазе:
— Ах, какой мазок! Восхитительно! Великолепно! Вот тут, тут, где переход в голубое! Сколько воздуха!
Я снова забыл о них. Но несколько минут спустя началась заваруха среди девчонок. Десятая за час. Меджи — мышка, крайняя слева, — вдруг запричитала:
— Ой, мистер Джимсон, сэр, пожалуйста, я больше не могу!
Джоркс, Набат и остальные, особенно девчонки, немедленно обрушились на нее с градом обвинений, насмешек и ругательств. Кто во что горазд. Девчонки готовы растерзать девчонок, у которых не клеится с работой.
— Держись! — крикнул я. — Держись, Меджи. Стой! Ни с места! Папочка уже идет к тебе.
И я на предельной скорости скатился с лестницы. Как раз вовремя, чтобы предупредить потоп.
— Ах, мистер Джимсон, сэр, я не понимаю, что здесь за чем. Все рассыпалось и никак не сходится. Кто-то здесь, наверно, напутал.
— Напутал, говоришь? Ну и что тут такого? Давай твой квадрат. Так, квадрат номер шесть — рыба с ногами. А где он на стене? Не вижу. Вижу — номер девять.
— Ой, мистер Джимсон! Какая я дура — повернула квадрат вниз головой!
И все мальчишки и девчонки заорали, яростно и возмущенно:
— Катись домой, Меджи!
— Вон раззяву!
— Зачем она сюда притащилась, недотепа! .
— Гоните ее в шею, дуру набитую!
Но от Меджи все это отскакивало, как от стенки горох. Влияние росписи, которая сделала ее неуязвимой. Как кормящую мать. Как Коуки. Напевая про себя, она стерла карандаш и стала наносить рисунок наново. На этот раз так, как надо.
— Спасибо, мистер Джимсон.
— Не за что, Меджи. С кем не случается? Сам Микеланджело, как известно из истории, не раз путал квадраты. Ведь цифры придумали арабы, а они ненавидят искусство.
Тут профессор тронул меня за рукав, чтобы привлечь внимание к княгине, герцогу и прочим. Они были такими богатыми, такими милыми и уже так запылились, что грешно было бы их не приласкать.
— Здравствуйте, — сказал я. — Здравствуйте, герцог. Добрый день, княгиня. Добрый день, мистер Смит.