Я перевернул кружку вверх дном и лизнул край. Коуки забрала ее у меня и наполнила. Не глядя. Словно в полусне. Каждая морщинка у нее на лбу говорила: «Уж эти мне мужчины!»
— Благодарю вас, мисс, — сказал я. — Дай вам Бог здоровья и тра-та-та-та.
— Поостерегитесь с вашими тра-та-та-та, — сказала Коуки. — Здесь приличное заведение.
Но в ее голосе не было злости. Она прислушивалась к тому, что происходит в буфетной. Лоб ее прорезали по крайней мере еще две морщинки, по вертикали. Те, от которых стареет лицо. Но предостерегать ее было бы бессмысленно. Что ей до себя?
— Жена одного мэра — не помню где — говорит, что не подаст солдату и стакана воды.
— С чего это она так?
— Она против войны.
— Я, что ли, затеял войну? — сказал совсем еще молоденький солдатик. — Воюйте, черт бы вас побрал, сами. А меня отпустите на мою работу.
— А какая-такая у тебя работа, сынок?
— Какая есть, — сказал солдат. — Больно много знать хочешь. Может, тебе еще мое родимое пятно показать?
— Я только спросил.
Солдатик вышел. Он хотел хлопнуть дверью. Но она открывалась в обе стороны. В баре не хлопнешь дверью. Там, как в церкви, все предусмотрено. Давние традиции.
— Это Симпсон, из нашего отделения, — сказал Уолтер. — Он недавно женился, а тут как раз война. Вот ему и обидно.
— Как назло, можно сказать.
— С чего это он так прикипел к своей работе?
— А кто его знает. Уж он такой, Симпсон.
Кошка мяукнула у двери. Потом вдруг снова оказалась на стойке и пошла, петляя между кружками, как белая змейка. Три девчонки поочередно погладили ее, но она даже не обернулась в их сторону. Ко мне идет, подумал я. И она остановилась и уставилась на меня. Сделала стойку. Помахала левой передней в воздухе. Потом посмотрела сквозь меня. Прошло, может, тридцать секунд, а может, все полчаса. Я смотрел на нее, а она сквозь меня. Словно меня и вовсе не было.
— Кис-кис, — позвал Берт и почесал ей спинку. Внезапная атака! Кошка вскочила к Альфреду на плечо и, сбежав по его спине до поясницы, прыгнула на полку с виски. Кошка-индивид. Неприступная красавица кошка.
— К вечеру он становится беспокойным, — сказал Альфред.
— Весна, — сказал Берт.
— Весна тут ни при чем, — сказал Альфред. — Кот-то кастрированный. Природа на него действует, что ли? Любит шлендать, как стемнеет.
— Кастрированный? — сказал Берт. — Что ж ты говоришь «он»?
— А я беднягу Снежка люблю.
— Ну, он не очень-то к тебе ластится.
— Не скажу, чтобы очень. С характером киска, можно сказать. Никогда не знаешь, что у нее там внутри сидит.
— Кошка, наверно, — сказал я. — Во всяком случае, мне так кажется.
Усатый, который уже долго исподтишка присматривался ко мне, теперь сделал над собой неимоверное усилие, такое, словно собрался пробить головой потолок, и сказал еле слышным голосом:
— Знаете, многие считают, что современное искусство — источник большинства наших бед.
— Они абсолютно правы, — сказал я. — Именно так. Источник.
И чуть было не разрыдался. Но в этот момент в бар вошел мистер Мозли и бросил на стойку полкроны. Лицо у него было красное, как красные чернила, сам же он был выдержан в новой цветовой гамме — в коричневой. Костюм коричневый — цвета старого эля. Золотисто-коричневый галстук — цвета светлого немецкого пива. Коричневые ботинки, сверкающие, как фарфоровые ручки от пивных кружек.
Носки — гиннес. На левый глаз надвинут новенький коричневый котелок — цвета портера.
При виде Мозли я приободрился. Люблю людей, которые не щадят себя ради блага общества.
— Добрый вечер, мистер Мозли, — сказал я.
Но он не обратил на меня никакого внимания. Не больше, чем кошка.
— Двадцать маленьких, Альфред, и, будьте добры, двойное виски для мистера Мозли, Коуки.
Но сам я думал уже о другом. Что это, соображал я, ботинки Мозли или Перечница? И вдруг передо мной возникли голубые глаза. Так и вперились в меня. Вот оно, подумал я. Вот чего не хватало моему киту. Светлое, светлое, серо-голубое пятно. Чтобы оттенить небо. Большое пятно. Но сколько с этим будет возни!
— Ваше здоровье, мистер Джимсон! Удачи! Всех благ! Исполнения желаний!