— Семь часов, — сказал Оллиер, меняя тему. — Я в клуб.
— О чем будет лекция? — сказал Берт.
— Религия и человеколюбие.
— Хорошая тема, сынок, — сказал Берт. — Стоит послушать.
— Кто хочет, пусть слушает.
Молодой Фрэнклин повернулся к нам спиной и быстро зашагал прочь. Обошел фонарный столб и вернулся. Они ходит почти на все лекции. От нечего делать. Я видел Берта в его белом пальто с кокеткой и еще четырех других старых моржей с Гринбэнк на лекции о золотом стандарте. Но это была лекция на открытом воздухе. Берт не пошел бы на золотой стандарт в помещении. Он любит, чтобы было к чему прицепиться: религия или торговля белыми рабами. Полон жизни в свои семьдесят пять. Но он холостяк. Один как перст. Присыпан пеплом, но все еще тлеет, как уголек в очаге.
Глава 15
У Планта две комнаты в полуподвале на Эллам-стрит. В первой — мастерская, во второй он живет. Мы прошли через мастерскую. Запах, словно в клетке со львами, — вакса. В задней комнате — старая кухонная плита, хороший стол красного дерева, мягкие кресла. Кровать в углу, застланная под диван. Книжный шкаф со стеклянными дверцами, набитый умными книгами. Энциклопедия Чемберса. Комментарий к Библии. Шестипенсовые философы.
Я забрался в темный угол у заднего окна, выходящего на помойку. Там стоял старый мягкий диван, где я мог вздремнуть. Или пофлиртовать, если появится настроение и подходящий объект. Грязная обивка, но хорошие пружины. Не успел я устроиться, как ко мне подбежал Планти.
— Вам удобно здесь, мистер Джимсон?
— Вполне.
— Вы знаете, как пройти в...
— Да, я знаю, как пройти в...
И он тут же испарился, чтобы поздороваться с преподобным, как бишь его, и мистером Таким-то. Он залучил четырех Божьих служителей, включая Нос Кочерыжкой. Великий день. Его так распирало, что он не мог удержаться. Я дважды видел, как он направлялся в... А затем, прыг-скок, он опять тут как тут.
— Вам удобно, мистер Джимсон?
— Вполне, мистер Плант.
— Прекрасно, мистер Джимсон. Вы знаете, как...
— Знаю, мистер Плант. В глубине двора.
— Смотрите, сколько народу набралось, мистер Джимсон.
— Целая куча.
— Да, двадцать два человека, не считая Уолтера и меня.
— А зачем сюда явилась эта старуха?
— Почему бы и нет?
— Женщины обычно находят занятие получше.
Но Планти снова исчез. В таких случаях он совершенно теряет рассудок, мечется как угорелый, словно сержант в день сражения, так что воротничок сзади совершенно вылезает наружу.
А люди все плыли и плыли в комнату. Как рыбы в аквариум с мутной, коричневой водой; рыбьи головы в трех измерениях, одна голова над другой. Тихо колышутся вверх-вниз, взад-вперед. Выпученные глаза, рты, как у трески. Висят посреди коричневой мути. Ждут червяка или просто так. В углу размахивает щупальцами старый осьминог с зеленым кумполом и черным клювом. Пытается, не поднимаясь со стула, снять пальто. Вдоль стены, боком, словно лангуста, пробирается красноносая старуха в черном платье, тряся перьями на шляпке и тыча в кресла ветхим коричневым зонтиком. У стены застыл молодой скат с пухлыми белыми веками и крошечным белым ртом. Как вкопанный. Можно подумать, его приклеили к стенке аквариума. Люди то и дело падали или садились на меня. Я занес стул в кладовку, чтобы не попадаться им под ноги, и закрыл дверь, чтобы мне не мешали. Я знал, что здесь под столом Планти держит бутылки с пивом.
Но скоро стулья загрохотали у самой двери, и в ту минуту, когда я раскупоривал первую бутылку, дверь распахнулась настежь. Люди устраивались поудобнее, вытягивали нош и откидывались назад, чтобы урвать еще немного жизненного пространства. Как это бывает на всех сборищах, кроме церковных, — у церкви есть добрая христианская традиция прикреплять скамьи к полу. В результате один стул втолкнули прямо ко мне в дверь, а когда я попытался вытолкнуть его обратно, встал Планти и, потрясая усами, представил присутствующим профессора Понтинга, который оказался тем самым молодым джентльменом лунного цвета, который стоял у стены, скатом.
— Леди и джентльмены, — сказал Планти. — Нам выпала честь...
Я толкнул стул вперед, а добрые христиане толкнули его обратно; десять против одного. Но мне удалось бы закрыть дверь, если бы не лангуста; вздыхая, извиняясь и тыча зонтиком всем в глаза, она стала пробираться боком вдоль последнего ряда, пока не заклинила задом дверь. На нее зашикали, зонтик ее застрял между стулом и чьим-то жилетом, и какой-то добрый христианин, старательно глядя в другую сторону, пихнул ее изо всех сил плечом, и она влетела ко мне в кладовую. Плюхнулась на пустой стул и, пыхтя как паровоз, принялась одергивать платье, и поправлять шляпку, и елозить ногами, — было сразу видно, что старушка в ажитации. Вдруг она почувствовала, что сзади нее кто-то есть, подскочила и обернулась. И я сказал: