— Мистер Плант ждет вас, — сказал он.
Но я знал, что мне не выдержать больше разговоров.
— Спасибо, мистер Оллиер, — сказал я. — Но мне и у себя вполне удобно. — И я убежал от него, чтобы он не стал настаивать.
Констеблевская ночь. Осколки туч несутся по серо-стальному небу, как мусор во время разлива Темзы. Луна, как прожектор, пробегает по фасадам домов. Когда свет падает на ивы, они трепещут, словно девушки, пойманные в укромном уголке, где они поджидают своих парней.
Эти милые девы создают благоуханную ночь, и тишину, и таинство мрака.
Чтоб от фискалов Дьявола укрыть любовь людскую.
Дождь падает, как занавеска из стеклянных бус, поблескивая на фоне темных подворотен. Полощется на ветру, барабанит по булыжнику.
В сарае потоп. На полу лужи. В лампе нет керосина, нет спичек. Две холодные сосиски. Обернулся газетами на ночь. Стук в дверь и, перекрывая шум дождя, голос Коукер:
— Кто там? Это вы, Джимсон?
— Нет.
— Что вы там делаете? — И она сунула голову в окно.
— Ложусь спать.
— Вы с ума сошли! Не можете же вы спать в луже. От самого причала слышно, как вы кашляете.
— Я кашляю уже тридцать лет.
— Горе вы мое — вот что вы такое. Куда я вас дену на ночь глядя?
— Мне и здесь хорошо, Коукер.
— Вас бы следовало упрятать в богадельню, там вам самое место.
— Ничего не выйдет. Я домовладелец.
— Ну, пошевеливайтесь, хватит болтать. Только спать будете на полу, и у меня всего одно одеяло.
— У меня есть пальто.
— Мокрое до нитки, надо думать. Ах, Боже, ну что я с вами вожусь? Отправляйтесь себе в богадельню!
— Я там не смогу писать, и ты не получишь своих денег.
— А я и не рассчитываю на ваше писание, я рассчитываю на мистера Хиксона.
Коукер жила на Далия-роуд, на последнем этаже одной из бывших респектабельных вилл, опустившихся до коммунального дома. Голая деревянная лестница. Верхняя площадка забита сундуками, ведрами и разной кухонной утварью. Коукер втолкнула меня в комнату и остановилась сказать соседке, что она думает об очередном ведре:
— Никому не удастся у меня за спиной сунуть сюда ведро. Здесь и так уже четыре ведра. Полгода назад их было три, потом договорились больше не ставить. А теперь их пять. Прекрасно, а только если завтра утром их не станет четыре, чье-то ведро полетит в окно.
Узкая комнатушка, заставленная мебелью. Большая кровать. Четыре обеденных стула друг на друге. У стены обеденный стол на боку. На одной ножке висит летнее пальто Коукер. На другой — птичья клетка. Радиола величиной с курятник. Ковровая дорожка, свернутая в рулон. На каминной полочке в жестянках мастика и средства для чистки и полировки мебели.
— Чья мебель, Коукер? Твоя или Вилли?
— Моя, — сказала Коукер. — Станет Вилли тратить деньги на что-нибудь, кроме себя самого!
— Слышала о нем за последнее время?
— Каждый вечер бывает в танцевальном салоне со своей Белобрысой.
— Не велика потеря. Что ты от него видела? Одно беспокойство.
— Еще как велика! Не утешайте меня. Вилли того стоил. И на сорок фунтов мебели, одеяла, два комплекта двуспальных простынь, шесть личных полотенец с инициалами. Тут в омут головой бросишься.
— Не валяй дурака, Коуки. Подумай о всех чашках чая и булочках с маслом, которые ты упустишь.
— Не бойтесь, я не собираюсь топиться. Раньше Белобрысая сдохнет. Кому-то надо ненавидеть эту суку; так кому же, как не мне?
— Глупее ничего не придумаешь, особенно если ты женщина. Потерянного не воротишь, а если и воротишь, так это будет не твое, чужое.
— А мне чужих объедков не надо. С меня хватит того, что я ненавижу эту шлюху. Посмотрите только на мои бедные стулья ножками вверх. Словно дохлые псы, которые наелись отравы. Не говорите мне о прощении, не то я рассержусь и дам вам раза.
— Не о «простить» речь, а о «забыть».
— Хватит, а то мы всех перебудим. Посмотрите на пол, старое пугало. Вы промокли до нитки. Под каждым ботинком лужа.
— Это течет с пальто.
— Так снимите его. Не стойте, выпучив глаза, как протухшая копченая селедка.
— Я сегодня хорошо поработал, Коуки. Удачный день.
— Удачно будет, если вы не схватите воспаление легких. Хорошенькое дельце, если вы помрете у меня на руках.
— Это будет настоящая картина... не хуже всего, что я сделал. Даже лучше.
— Так я и знала, даже рубашка мокрая.