Из первых рук

— Это не жирная шлюха, Коуки. Это картина. Картина гения.

— Грязная картина, если вы хотите знать мое мнение! Была бы это открытка, и попробуй какой-нибудь бедолага продать ее из-под полы — получил бы две недели.

— У тебя грязные мысли, Коуки.

— Значит, по-вашему, все равно, что нарисовать голую бабу, что стул или букет цветов?

— Нет, эта картина стоит куда выше. В ней воплощена Женщина.

— Шлюха.

— Нет, женщина, каждая женщина, жившая на свете.

— Одну можете сбросить со счетов.

— Ты не понимаешь, что такое картина, Коуки.

— Зато я понимаю, что это такое. Шпанская мушка для старых миллионеров. За пятьдесят тысяч кругляшей.

А у меня голова рвалась с плеч, словно пробка от шампанского. Еще немного — и потеряю ее. Я шлепнул себя по макушке и взял Коукер за руку.

— Ты мой друг, Коуки, и я скажу тебе то, чего еще никому не говорил.

— Ну да, что вы гений. Это я уже слышала.

— Нет, я тебе открою секрет. Я никому не рассказываю секретов, потому что они возвращаются обратно, как бумеранг, и бьют тебя по спине. Но это — правда.

— А раньше вы никогда не говорили правды?

— С тех пор, как стал взрослым, нет.

— Почему?

— Потому что, говоря правду, мы ее убиваем. И она перестает быть правдой. Становится трупом. Я однажды подстрелил зимородка из рогатки. Сбил его с ветки в камыши. И он выглядел, как лоскут дешевого атласа.

— А вы выглядите так, словно здорово набрались, дружок. Возьмите себя в руки, старая песочница, пока не пришел Хиксон.

— Не хочу. Я гений.

— Вы мне вчера это уже говорили.

— Да, потому что я сам в это не очень верил. А теперь я знаю. И я не только гений, я художник. Сын Лоса.

— Лоса?

И сей Лос был пророком Господним,
И воздвигали его сыновья миги, минуты, часы,
И дай, и месяцы, и годы, и века, и эпохи —
чудесные зданья.
И у каждого мига ложе златое для сладкого
отдохновенья.
И над каждым ложем склонилась дочь Бьюлы,
Дабы насытить спящих с материнской любовью.
И каждая минута в алькове спит лазурном
под шелком покрывал,
И каждое мгновенье, ничтожнее удара крови
в жилах,
Равно по протяженности своей шести тысячелетьям,
Ибо свершается в это мгновенье труд поэта.

— Ну, сегодня у вас нет шести тысяч лет.

— Полминуты озарения стоят миллиона лет, проведенных во тьме.

— Кто живет миллионы лет?

— Миллион людей каждый год. Я научу тебя, как надо смотреть на картину, Коуки. Не смотри на нее. Ползи по ней глазами.

— Что я, улитка, что ли?

— Сперва ощупай контуры... узор, как на ковре.

— Вы мне уже это говорили.

— Затем объем.

— Весь этот жир?

— Забудь, кто тут нарисован, гляди так, словно смотришь на раскрашенный макет. Ощупай глазами все закругления, плоскости, острые края, выпуклости и впадины, свет и тени, прохладу и тепло. Цвет и фактуру. Все это вместе и создает картину.

— Полотенце сделано недурно, тут я не спорю... настоящее льняное полотно.

— А потом ощупай ванну, стул, полотенце, ковер, кровать, кувшин, окно, поле за окном и женщину как таковые. Но смотри на них не просто как на старый кувшин и какую-то женщину. Это всем кувшинам кувшин и всем женщинам женщина. «Вот какие, оказывается, кувшины, а я и не знала этого». Кувшины и стулья могут очень много сказать.

Как ни мало пространство — пусть меньше,
чем шарик крови, —
Оно распахнуто в вечность, чья тень —
земля в цветенье.

— Что? Что?

— Не перебивай. Это значит, что и кувшин может стать дверью, если знаешь, как ее открыть. И воображение открывает ее перед тобой. Ты начинаешь испытывать те же чувства, что все женщины, которые жили, живут и будут жить на свете, ты чувствуешь то же, что чувствуют они, оставшись наедине с собой в каком-нибудь укромном, недоступном чужому глазу уголке, когда они моются, вытираются, одеваются, осматривают себя и любуются своей красотой за закрытыми дверьми. Тогда остается одно — чувства женщины, ее прелесть и ее придирчивый взгляд.

— Да, на ее месте я бы тоже задумалась, при таких-то ногах.

— Эти ноги прекрасны.