— Ну, так верно, Кот в сапогах был не кот, а слон.
— Я тебе не про модель, глупенькая, а про картину. Эти ноги божественны, это идеальные ноги.
— Ради Бога, если они вам так нравятся.
— Эх, дать бы тебе, Коуки! Ты и фонарный столб с ума сведешь.
— Что я такого сказала? Разве я сказала, что это плохая картина? Я всегда говорила, что вы свое дело знаете. Стала бы я иначе возиться с вами? Очень надо. Да я бы запихала вас в первую попавшуюся урну.
— Женщин учить бесполезно.
— А зачем вам меня учить?
— Я хочу научить тебя счастью.
— Велико счастье — смотреть на жирную шлюху в ванне. Я не мужчина.
— Нет, ты просто упрямая дура, черт тебя подери!
— Хватит, пока не сказали чего похуже.
Я кинулся на нее, но она подняла кулак, и я одумался. Ушел от греха в другой конец комнаты. Злости как не бывало. В этом преимущество Коукер. С ней шутки плохи. Если на нее замахнешься, она ударит первая, и пребольно. Поэтому, когда имеешь с ней дело, держишь себя в руках. Так безопаснее. Лучшего друга у меня не было.
С другого конца комнаты Сара выглядела иначе. Явственнее стала композиция. Куда лучше, чем я ожидал. Но до моих нынешних картин далеко. Да, подумал я, это шедевр в своем роде. В своем, но не в моем. Это настоящая живопись. Но масштабы ее малы. Лирика. Импрессионизм. А что там ни говори, эпос больше лирики. Шире и глубже. Любая из моих фресок — более значительная вещь.
Вошел Хиксон. Хиксон постарел с тех пор, как я его видел. Маленький, сухонький, черный костюм висит на плечах, как на вешалке. Жучок-торчок на кривых лапках. Голова вытянута вперед, словно слишком тяжела для него. Длинное белое лицо, все в печальных морщинках, как у больной ищейки-альбиноса. Большая лысая голова и два пучка белой шерсти. Глаза как две наполовину высохшие капли кислоты. Перекатил их на Коукер и снова на меня. Затем чуть приподнял руку и дал мне ее пожать. Все равно что подержаться за кусок сала от окорока.
— Мисс Коукер, — сказал он; голос тонкий, бесцветный, словно химикат, выдавленный из горла жестоким горем. — Джимсон. Рад вас видеть.
— Как поживаете, мистер Хиксон?
— Вы пришли насчет тех Джимсонов, которых я купил в двадцать шестом году? — Он так часто вздыхал, что его с трудом можно было понять.
— Именно, мистер Хиксон, — сказала Коукер, — и если вы не возражаете, я сяду.
— Ах, да, — вздохнул он. — Садитесь.
Мы все сели.
— Мы виделись с миссис Манди во вторник, и она подписала бумагу насчет того, что она не имела права распоряжаться картинами.
— Да, она говорила мне.
— Уже успела? Когда?
— Во вторник. По телефону. Мы с миссис Манди старые друзья.
— Я так и думала, что она ведет двойную игру. Но у нас есть бумага, мистер Хиксон. Мы, само собой, не хотим поднимать шума. Мы бы предпочли прийти к соглашению без всяких там адвокатов; не правда ли, мистер Джимсон?
Но я почуял, что пахнет порохом, и прикинулся, что не слышу. Встал с места и снова принялся рассматривать Сару.
— Прекрасная вещь, Джимсон. Лучшая из ваших вещей, — сказал Хиксон.
Но я сделал вид, что не слышу. Меня все это не касалось. Мне хотелось рассмотреть картину. Она удивила меня. Особенно спина и плечи. Сара на картине протягивает руки вперед. Торс не виден. Лишь левое плечо и верхняя часть руки, кусочек спины и бок.
Коукер снова толковала о бумаге и расспрашивала Хиксона, сколько он заплатил за картины на распродаже.
— Видите ли, было несколько распродаж. Миссис Манди оставила несколько полотен у знакомых...
— Не сомневаюсь. Но за все чохом...
— Семьдесят за первые две, затем сорок пять... пожалуй, около трехсот фунтов... Долги Джимсона значительно превышали четыреста фунтов.
— А сколько сейчас стоит эта? — тыча зонтиком в Сару.
Хиксон пожал плечами и сделал такую мину, словно ему за шиворот опустили кусочек льда.
— Кто знает?
— Пятьдесят тысяч фунтов? — сказала Коукер.
— Вряд ли. Может быть, когда-нибудь она и будет стоить столько. Все, что я могу сказать, сейчас я не отдам ее и за пять тысяч.
— А вам она сколько стоила? Пять монет?
— Шестнадцать картин за триста фунтов. Приблизительно девятнадцать фунтов за каждую.
— Миссис Манди сказала — семнадцать.
— Всего их было около двадцати, но миссис Манди пожелала оставить у себя несколько холстов, и я согласился на это.
— Вы слышите, мистер Джимсон?
Но я не отрывал глаз от Сары.
— Девятнадцать фунтов за каждую, — сказала Коукер. — Девятнадцать фунтов за такую большую картину, — указывая на Сару у ванны. — Да тут одна рама дороже.
—Это очень красивая рама. Она обошлась мне в сто пятьдесят фунтов, и это еще дешево.