Поэтому я запрыгал вниз по лестнице; на площадке было темно, ставня на окне наполовину закрыта, и когда я отворил дверь, я чуть не врезался в толстую бабищу в жилете и бриджах, которая причесывала маленькую девчушку, а по полу каталось еще с полдюжины ребятишек с таким визгом, словно их резали живьем.
Я не поверил своим глазам. Но тут женщина кинулась на меня с гребенкой и завизжала громче, чем вся ее орава!
— Ничего нам не надо! Мы ничего не берем! — И захлопнула дверь у меня под носом.
Я осмотрелся: может, я перепутал дом. Да нет, вывеска Планта все еще была на решетке. Я снова открыл дверь и спросил:
— Где мистер Плант?
Но женщина и дети завопили, как паровозные гудки. Потом женщина бросилась на меня со щеткой и сказала:
— Я позову полицию.
— Где мистер Плант? — сказал я. — Он жил здесь двадцать лет.
— Нет здесь никакого Планта. До нас здесь жила миссис Джонсон.
— Мне нужен мистер Плант.
— Убирайтесь прочь. Говорят вам, никто не слышал о вашем мистере Планте.
Я снова поднялся наверх и взглянул на вывеску; там было написано: «Миссис Сламбергер. Скупка одежды за наличный расчет».
Чудеса! Я позвонил в квартиру первого этажа. К дверям подошел какой-то мужчина, и я спросил, что случилось с мистером Плантом.
— Плант? — сказал он. — А, да, я его помню. Старый сапожник из полуподвала. Приятный сосед, ничего не скажешь. Вечный стук и вонь от сапожной ваксы. А что, разве он здесь больше не живет?
— Нет, — сказал я. — Даже вывеска переменилась.
Мужчина спустился вниз, взглянул на вывеску и сказал:
— Странно. А я и не заметил. — Снова поглядел и сказал: — Послушайте, а его имя было на вывеске, а?
— Около двадцати лет.
— Я живу здесь пятнадцать и готов присягнуть, что на вывеске не было его имени.
— Конечно же было — «Г. Плант. Башмаки на заказ. Любая починка».
— Что ж, одно скажу — странно, что я это забыл.
— Да, — сказал я. — Впрочем...
Я прошелся по улицам в надежде встретить мистера Оллиера во время его обычного маршрута. Но скоро мне стало казаться, что и Оллиер тоже исчез. Меня охватило такое чувство, будто я отсутствовал целых семь лет и все люди и все дома переменились. Но тут, только пробило шесть, я столкнулся с Оллиером; он вынимал письма из почтового ящика.
— Привет, мистер Оллиер.
— А, мистер Джимсон! Рад вас видеть.
— Что с Плантом? Он часом не получил наследства?
— Нет, засадил в руку иголку, и у него сделалось заражение. Очень неладно вышло, мистер Джимсон. Вы же знаете, что такое мистер Плант. Он не признает никаких пособий. Никакого страхования. Никаких профсоюзов. Ни за что не примет ничего от правительства. И даже друзьям он предпочитал давать, а не брать. Широкая натура. Никогда ничего не откладывал про черный день.
— Да, он человек старого закала.
— Старинная лондонская семья. Таких, как Планты, теперь раз-два и обчелся. Все ремесленники, от отца к сыну, уже лет триста. Один из Плантов делал часы для кораблей Нельсона.
— Но что же случилось со стариком? Больница?
— И того хуже. Ему отрезали руку.
Сперва я поразился. Но затем понял, в чем тут штука.
— Ну конечно, — сказал я. — Так и должно было случиться. Единственный способ сломить Планта — стукнуть обелиском по голове. Отрежьте ему обе ноги — он только посвистывать станет. Но правую руку! Знали, где его слабое место.
— Ясное дело, он сам ее запустил, — сказал Оллиер. — Пошел в больницу, когда палец стал похож на сардельку. Говорил, что слишком занят.
— Чистая работа. Так все и должно было быть. Просто укол иглой, как тысячи раз до того. Его изучили. Знали, что он не станет возиться с собой и подводить заказчиков. Как он это принял, Оллиер?
— Плохо. Я не встречал его со времени распродажи. Боюсь, он нарочно избегает меня, чтобы я не вздумал ему помогать. Это очень тяжело для такого человека, как Плант.