— К сожалению, я с ней расстался, — сказал профессор.
— Ах да, — сказал я. — Я туда звонил, и швейцар сказал, что и зовут вас по-другому и живете вы где-то в другом месте.
— Меня нельзя назвать жильцом этого дома в полном смысле слова. Я гостил у друзей.
— Превосходный план, — сказал я. — Мне он по вкусу. Давайте навестим ваших друзей. Возможно, их нет дома.
— К сожалению, они в отъезде. Но я с радостью приму любое предложение, мистер Джимсон. Меня вполне устроит ваша квартира, даже без стульев.
И мы двинулись дальше. Я подумал: профессор на мели, но он мне нравится. Есть в нем что-то от агнец, кто создатель твой?, милое моему сердцу. И хотя он, вероятно, сукин сын, который за полкроны продаст кости своей матушки на клей и перережет глотку слепому, чтобы попасть в газеты, невозможно не приголубить его, бедного змееныша: уж больно он невезучий.
— В настоящий момент, — сказал я, — мой адрес — «Элсинор», Эллам-лейн.
— Это близко?
— Трубы видны даже отсюда. Вон-вон. Большая вилла с пожарной лестницей.
— Весьма разумная предосторожность.
— О, я никогда не снимаю большого дома без пожарной лестницы. Направо. Вот мы и пришли, профессор. Моя спальня на верхнем этаже... Вон то окно, где на подоконнике сохнут брюки. Я предпочитаю верхние спальни, они лучше проветриваются.
— И я.
Была половина восьмого, и я сказал профессору:
— Мы как раз к обеду.
— О, я не хочу быть навязчивым.
— Что вы, что вы; я надеюсь, вы отобедаете со мной.
— Очень любезно с вашей стороны, но, боюсь, уже слишком поздно, — сказал профессор, и я подумал: где я раньше слышал такой голос, похожий на завывание ветра в пустой церкви?
— Отнюдь нет, — сказал я. — Столовая внизу. Для удобства. В наше время слуги так не любят лестниц.
— О да, конечно, совершенно верно. Вы так любезны. Я бы только хотел вымыть руки.
— Туалет внизу, рядом со столовой.
— Огромное спасибо. Право, я чувствую, что навязываю вам свое общество.
— Быть в вашем обществе для меня удовольствие.
И я подумал: да, конечно же, я узнаю этот голос.
Бедняга голоден и не знает, как ему быть.
— Сюда, профессор.
— Не могу выразить, сколь я ценю ваше гостеприимство.
И мы вошли в кухню, где ели человек пятнадцать, стараясь повернуться спиной ко всем сразу и прикрыть свою еду от посторонних глаз. Не дай Бог, если в общей кухне тебе заглянут в тарелку. Под завистливым взором даже уилтширская ветчина теряет свой вкус. А под критическим взором, который сглазит что угодно, дешевая селедка превращается в дубленую кожу, пропитанную серной кислотой.
Я быстро оглядел кухню: старый Плант, как всегда, сидел в углу; руки скрещены на груди, котелок надвинут на нос, как шлем римского воина. На лице написано: попробуй тронь! На страже. Дозорный Помпеи. С перцем и солью в карманах, чашкой на веревке за пазухой и чайником за спиной. Этот чайник, лишь слегка продырявленный, мы нашли на свалке.
— Все в сохранности, мистер Плант? — Хотя ясно, что он был в сохранности в своем углу.
— Все в целости и сохранности, мистер Джимсон, — с видом помпеянина, которого только что выкопали из пепла. Очень важным видом.
— Разрешите вас познакомить, — сказал я. — Мистер Плант. Профессор Алебастр. Я пригласил профессора к обеду.
— Очень приятно, — сказал Плант и кинул искоса взгляд на мой карман.
— Профессор — мой жизнекропатель, — сказал я. — Щелкнет пальцами — и моя слава будет его кров и стол.
— Надеюсь, вы наконец получите признание, — сказал Плант.
— О да, в небесных сферах, — сказал я, не удержавшись.
— Вы критик, да, сэр? Искусствовед? — сказал Плант. — Пишете обзоры в газетах? — Плант очень высокого мнения о газетах, хотя сам себе в этом не признается.
— Не совсем, Планти, — сказал я, — профессор — крытик, крикетовед. Знает всю игру сзади наперед, от «я» до «а».
— Вы не очень-то верите в искусствоведение, — сказал Алебастр.
— Нет, почему же, такая штука существует на свете; я сам знал когда-то живого искусствоведа. Он умел поговорить о картине. Он даже знал, что это такое.
— Что такое картина?
— Угу. Тут-то и зарыта собака.
— А в каких газетах он писал?
— Он не писал. Он ругался. Он употреблял такие выражения, что жена и дети ушли от него. К тому же они умирали с голоду.
— Что же он?
— Заделался крытиком. Чтобы поддержать свое бренное тело, взялся за крикетоведение. Мячи и биты. Он специализировался на гугли. Тише едешь, всех объедешь.
С минуту профессор размышлял. Об обеде. Затем, словно во сне, который еще может обернуться явью, сказал: