— Ай-ай, — сказал другой. — Ты, свинья! Твоя проклятая сковородка сожгла мне нос.
— Я очень сожалею, джентльмены. Это все жир. Вот если бы поставить сковороду на горячее место, хоть на минутку, я бы управился быстрее.
— Да уж, черт подери, управляйся быстрее. Не то я вылью это тебе за шиворот. Эй, ай, ой, что ты делаешь?
— Но право, джентльмены, я тут ни при чем. Стало еще хуже.
— Ставь на горячее место, черт тебя подери, и кончай лавочку, пока ты не выжег нам глаза.
— Спасибо, джентльмены, вы очень любезны.
И я поставил свою сковороду на самое горячее место. Две минуты — и рыба начала закручиваться спиралью, а картофель засиял, как золотые блестки в шампанском.
— Быстрее, мистер Плант. Где хлеб?
— Эй, ты! — сказали они. — Сматывайся отсюда. Убирайся, старая вонючка. От тебя разит.
— Интересно, — тихо сказал я, — кто этот человек с бульдожьей челюстью там у окна?
И они оглянулись. Все, как один.
— С бульдожьей челюстью?
— Смахивает на полицейского инспектора.
И они снова оглянулись. А Плант, пыхтя, подбежал ко мне с двумя ломтями хлеба. И судком. Он тоже был на его попечении. Раз — и хлеб на сковородке. А затем перец и соль для вкуса.
Тут один из парней толкнул меня плечом и сказал:
— Хорошенького понемножку, — и пристально поглядел на меня. — Хватит, ты, профсоюзный болтун, не то я разукрашу тебе карточку.
— Прошу прощения, мистер, — сказал я, — но представьте, вдруг я споткнусь и сковорода вылетит у меня из рук, ведь жир может плеснуть куда угодно... Я помню, как-то раз вот такой же горячий жир выжег одному парню глаза. Славный был паренек, совсем как вы... — Я пристально поглядел на него.
И он не разукрасил мне карточку, только чуть-чуть меня подтолкнул и сказал:
— Хотел бы я посмотреть...
— Для этого нужны глаза, — сказал я. — У того, другого, их не осталось, да и от лица осталось не много.
Тут он выпихнул мою сковородку с огня. Но я подумал: какой смысл заводиться? Потеряю обед. Да он уж и готов. Рыба разогрелась. Еще минута — и она пересохнет.
— Прошу за стол, — сказал я, неся сковородку в наш угол. И Плант вынул столовое серебро. Две вилки, нож и небольшой вертел. Вилка для профессора. Нож и вилка для Планта. Вертел и пальцы для меня. Пальцы куда лучше, чем вилки. Особенно для жареного картофеля.
Я быстро разделил лишнюю порцию рыбы и поджаренного хлеба; никто и не заметил, где что, так они зарумянились. Кому-то досталось два куска хлеба.
— Вкусно, профессор?
— Изумительно. Чудесно. Скажите мне, мистер Джимсон, спать здесь тоже можно?
— Иногда. После обеда. Блошиного обеда. Шесть пенсов за ночь.
— Право, стоит попробовать. Хотя бы на одну ночь.
— Все к вашим услугам, — сказал я. — За шесть пенсов.
— Я получил приглашение пожить у друзей, но мы перепутали числа. И я оказался свободен. Положа руку на сердце, я не жалею.
— Светские обязательства — страшная докука, — сказал я. — Но в нашем отеле берут деньги вперед.
— Вы, верно, не сможете простереть вашу любезность столь далеко, чтобы одолжить мне четыре пенса, — сказал профессор.
— Конечно, смогу. Из тех трехсот фунтов, которые вы раздобудете мне за «Грехопадение».
Мы с Плантом наскребли для него четыре пенса. И накормили завтраком. Затем он исчез; четыре пенса тоже.
— Ну, — сказал я спустя неделю, — я все же удивлен. Я подозревал, что профессор не совсем настоящий, но не думал, что этот сон прервется так быстро. Я ожидал, что он будет витать над моей подушкой достаточно долго, чтобы я мог отличить его от астмы.
Глава 22
И вот однажды утром я получил письмо, отправленное из Кейпл-Мэншенз. На хорошей плотной бумаге без бахромы по краям и крупного зерна; великолепная бумага.
«Многоуважаемый мистер Галли Джимсон!
В настоящее время я гощу у своих друзей сэра Уильяма и леди Бидер, известных знатоков и любителей искусства и поклонников вашего таланта, с которым они познакомились в доме мистера Хиксона.
Я не знаю, имеется ли сейчас в вашем распоряжения новая картина, но мне думается, что сэр Уильям был бы очень рад посмотреть ваши последние работы. Я бы сказал, что вкусы его более прогрессивны, чем вкусы мистера Хиксона; в его коллекции есть образцы всех современных направлений, включая работы символистов; если я не ошибаюсь, ваши фрески были в числе первых произведений этого направления. Сэр Уильям — богатый человек и щедрый покровитель всех искусств.