Я понял его с полуслова и открыл было уже рот, чтобы объяснить, что пришел не с целью убить его жену или стащить фамильное серебро, как в просвет между его локтем и фуфайкой увидел Сару. Она мотала головой и подмигивала мне, словно предупреждая: «Молчи!» Поэтому я сказал:
— Простите, это сто двадцать третья квартира?
Он подумал немного и пролаял:
— Нет. — Потом подумал еще и, решив уточнить, гаркнул: — Нет, это другая квартира.
— Ай-ай-ай, — сказал я. — Извините, пожалуйста. — И направился к выходу. Он пошел за мной до самой лестницы, а когда я сошел со ступеней, плюнул мне на голову. А может, просто не рассчитал и случайно попал в меня. Зачем мне думать дурно о таком мужчине?
Выйдя на асфальт, я завернул за угол, зашел в следующий подъезд — будто кого-то ищу — и медленно поднялся по лестнице. Из окон виднелась решетка. Я простоял у верхнего окна минут двадцать, пока какая-то женщина, заинтересовавшись моей особой, не стала поминутно высовывать голову, проверяя, целы ли кирпичи. Тогда я перебрался к другому окну. Через сорок минут я увидел, как мистер Байлз с лопатой и граблями через плечо вышел из дому и направился к участкам. Я тут же нырнул в подъезд Сары.
Пришлось долго ждать, прежде чем Сара открыла дверь. Она была в нижней юбке, повязанной поверх мешковиной, и без чулок. Прямые седые космы. Лицо в испарине. Я подумал, что с тех пор, как мы последний раз виделись, Сара как-то спала с лица: подбородок усох, и нос выдвинулся. А когда она повернулась ко мне спиной, я увидел, что у нее появился загривок, как у профессиональной поломойки.
— Галли! Пришел-таки! — затараторила она. — Подумать только! Вот уж кого не ждала, так не ждала. Давеча меня прямо в жар бросило — как бы ты не назвался Байлзу. Нет, он, конечно, не стал бы возражать, если бы ты зашел — разве когда он сам на участке. Знаешь, я частенько думала — куда ты девался?
И она заспешила в кухню, не переставая стрекотать. Но повадки были уже не те, и даже голос не тот. Она говорила, не глядя на меня, обращаясь не ко мне, а куда-то в стену, поворачиваясь то так, то сяк, то этак и даже спиной ко мне, словно не придавала значения тому, что говорит и услышу я ее или нет. Н-да, подумал я. Это что-то новое. Стареешь, матушка, стареешь; бурлишь, как мельничный ручей зимой, — молоть-то нечего.
— Ах, Боже мой, — суетилась Сара, тыкаясь по углам, — Ну и кавардак. Я как раз принялась за уборку.
Действительно, в кухне все было вверх дном. Стулья на столе, посредине пола — ведро, щетки и швабры. Батарея пивных бутылок у стены за дверью. Колченогий стул, прислоненный к окну. Еще два стула на другом столе. И все влажное.
— Вот всегда так. Стоит затеять уборку, как непременно кто-нибудь придет, — сказала Сара совсем по-старушечьи. Веселый голос и грустные глаза, поднятые брови и жующие челюсти. — Нет, я, конечно, рада тебе, Галли. Очень рада, — повторила она, поворачиваясь ко мне то задом, то боком.
Да, подумал я, Сара прячется от жизни, от меня, стареет. Ева записалась в старухи. Уходит на покой.
Я попытался обнять ее за талию.
— Надеюсь, ты действительно рада мне, Сара, — сказал я. — Да не суетись ты! Что же с тобой стряслось? И что произошло с твоей пожизненной страховкой — с Фредом?
— А, — сказала Сара, снимая стул и вытирая сиденье. — Все долги. Потребовали уплатить раньше, чем я ожидала.
— Как всегда. Пора бы и привыкнуть. Сколько ты задолжала?
— Не знаю. Фред не виноват. Это все его сестрица — Дорис. Это она его науськала. А расходы по дому всегда были его слабым местом. Не знаю, сколько там за мной оставалось, только они забрали все мои вещи. Вот тебе сухой стул. Подожди, положу подстилку. Схватишь еще прострел.
— Забрали все твои вещи, Сара? — Вот это удар. И я подумал: прощай мои картины, даже если они еще у нее. Этого можно было ожидать. Никогда не знаешь, откуда грянет беда, но можешь быть уверен — тебя она не минует.