Мистер Плант перестал плакать. Но меня он не слушал. Он покачал головой.
— Толкуют о несчастных случаях, мистер Джимсон. Но нельзя же все валить на случай. Особенно если из-за этого случая тебе крышка. Это больше, чем случай.
— Еще бы не больше. Посмотрели бы вы на мою Дженни после года жизни с ее ненаглядным Робином... Кожа да кости, на лице одни глаза. Но, понятно, она делала вид, что все в порядке. «Как жизнь, Дженни? У тебя грустный вид». — «Прекрасно. Просто бедняжке Робину так не везет». Как тут было не выругаться, мистер Плант? Я был молод тогда. Молод и наивен. Не желал мириться с тем, что другие тоже поступают так, как хотят, не только я один.
— Нам бы следовало быть благодарными, знать бы только, за что, — сказал мистер Плант.
— Именно. Люби, но помощи в любви не жди, и так далее. Превосходный совет для шестичасовых скачек. Последний заезд.
И тут я заметил, что парень в парусиновой рубашке повесил пальто на спинку стула недалеко от плиты. А сам отбирает чайник у другого парня, похлипче. Я подошел к плите, поворошил огонь, поиграл совком. Наружу вылетел уголек. Затем я вернулся к Планту и сказал:
— Пошли, мистер Плант, у меня есть полдоллара. Зайдем с вами в хорошее местечко и съедим по порции говядины с овощами.
Старый Плант покачал головой.
— Я должен вам десять монет, — сказал я.
— Да? — сказал Плант с сомнением в голосе. Но встал. Когда мы выходили из кухни, мы услышали крики и страшную ругань. — Что там стряслось? — сказал Плант.
— Чье-то пальто загорелось. И так славно горит. Верно, в карман попал уголек.
— В карман? Как это могло случиться?
— Не знаю, — сказал я. — Жаль, жаль. Бедный паренек. Собирался к своей девочке на свидание. Экая досада. — И я посочувствовал бедняге. Зачем радоваться чужому несчастью? Слишком большой риск. Зачем отягощать свою совесть? «Мне отмщение, и аз воздам», — сказал Господь. Вот и предоставим это ему. Куда безопаснее. Он просто ничего не станет делать. Он тут ни при чем. Слишком занят. Забот полон рот. Но почем знать?
Глава 21
Я никому не рассказывал об Алебастре, я больше в него не верил. Результат дневного света. В тюрьме или ночью поверишь чему угодно, но при дневном свете даже генералы выглядят персонажами детской сказки.
Поэтому я не удивился, когда, просто шутки ради, позвонив в Кейпл-Мэншенз, узнал, что профессор Алебастр там не проживает. Швейцар никогда о нем не слышал. Ни профессор, ни мистер Алебастр. Может быть, его имя Бастард?
— Нет, — сказал я, — его имя не Бастард.
— Жаль, — сказал швейцар, — потому что лет семь-восемь назад тут в соседнем доме жила какая-то мисс Бастард.
— Да, — сказал я, — весьма жаль. — И повесил трубку. Когда я вышел из телефонной будки, на душе у меня было легко. Честное слово. Я прислушался к своей диафрагме... Ничего, кроме покоя и облегчения. Ну и слава Богу, сказал я себе, направляясь к мастерской. Я уберегся от кучи неприятностей... а может, и худшей напасти. Предположим, этот профессор существовал бы на свете, предположим, он сделал бы меня знаменитым. Что дальше? Всякий раз, как я брался бы за работу — дзинь-дзинь, кто-нибудь у дверей, хочет, чтобы я написал его портрет; или — ду-ду, кто-нибудь у телефона, хочет, чтобы я пришел на званый обед. А что я получу от этого? Ничего, кроме беспокойства и пинков в зад. И все ради профессора Алебастра. Да, сказал я, я счастливо отделался. У меня сейчас две задачи: выставить из моего дома старую каргу и доставить туда новый холст.
Как выжить миссис Коукер из дома, я придумал. Женщины суеверны; надо ей внушить, что в доме водится нечистая сила. Я уже написал ей одно письмо печатными буквами:
«Миссис Коукер. Предупреждение. Не позволяйте этому негодяю Джимсону уговорить вас взять его гнилой, старый сарай. Его посещают привидения, духи членов одной семьи, Боггов, которые умерли там от лихорадки и были съедены крысами».
А вечером я подкрался к дому и стал царапать стены длинной палкой. Миссис Коукер выбежала из дверей с кочергой в руках. Но меня уже и след простыл. Главное, чтобы она меня не увидела.