Ночью Ростика и его приятелей кто-то все-таки оглупил. Глухой голос мрачно произнес над ними:
— Предателям — смерть.
Ростик пожаловаться не решился. Ему досталось больше других. На следующий день солдат-инструктор кое-что узнал о происшествии, и тот самый репортер, который первым написал о Ростике, жертве революции, торопливо строчил, предвкушая повышенный гонорар, о том, что полиция спит, а большевики проникли уже на порог Нью-Йорка, на остров в Гудзоновом заливе, где безнаказанно и безжалостно расправляются с детьми, полюбившими Америку...
— Неужели кто-нибудь верит такой белиберде? — поражались ребята.
И на каждом шагу убеждались, что многие американцы верят.
Солдат-негр, с которым подружился Аркашка, обычно делился новостями, но сейчас солдату самому не терпелось узнать, как большевики сумели проникнуть на их островок... Он только что сменился с караула и опасался, не в его ли дежурство это случилось. Аркашка поглядел на солдата и покачал добродушно головой. Его забавляла наивность этого взрослого парня в форме и с винтовкой.
— А какие они, большевики? — спросил Аркашка.
— Откуда я знаю? Я их не видел!
— Не знаешь, а говоришь, — влез Миша Дудин.
Аркашка усмехнулся:
— Что ж бы ты сделал, если б увидел настоящего большевика?
Солдат подхватил винтовку и прицелился, жмурясь:
— Бах! Убил бы!
— Ну да! — отмахнулся Миша. — Убил один такой.
— За что? — спросил Аркашка.
— Как — за что? За то, что большевик!
— Ты же их не видел.
— Не видел.
— Так как бы узнал?
Солдат, у которого винтовка стояла теперь на боевом взводе, растерянно опустил ее к ноге. Впрочем, он помнил, что винтовка не заряжена, хотя его совсем сбили с толку эти мальчишки.
— Ага! — зашумел Миша. — Они невидимки! Нипочем не узнать! Где тебе!
— Ладно, я помогу, — сказал Аркашка.
— Вот хорошо! Помоги мне!
— Сейчас я тебе покажу настоящего большевика.
Солдат задергал головой, испуганно оглядываясь по сторонам:
— Может, не надо? Почему — мне? Я что, тебя просил?
— Гляди! — потребовал Аркашка, выпрямляясь. — Вот я, большевик! Ну, что же ты! Стреляй!
Лицо у солдата посерело от страха, но теперь он нерешительно пробовал улыбнуться:
— Какой ты большевик! Ты — Аркашка!
Аркашку обидело это недоверие, и он слегка нахмурился.
— Нет, я большевик, — сказал он.
— Он большевик, точно! — подхватил Миша. — И я тоже! Мы тут все большевики! Большевики, даешь сюда!..
Солдат вскинул винтовку и нажал гашетку... Потом, уже в военном суде, придя в себя, насколько это было возможно, он говорил, что винтовка была не заряжена. Еще настойчивее и чаще он твердил, что испугался. Его напугали разговоры о большевиках, будто бы оказавшихся на острове, и когда он услышал, как Аркашка и Миша повторяют — «большевик», то сейчас же выстрелил, но думал, что винтовка не заряжена... Он выстрелил в большевика! Он не думал, что попадет в Аркашку...
Выстрел грянул в упор, и Аркашка замертво свалился на жесткую, колючую землю...
— Ты что! — не понял Миша Дудин.
Со всех сторон бежали ребята. Но затихали, останавливаясь около неподвижного Аркашки и Миши, который бросился было поднимать Аркашку, а теперь смотрел на солдата... Ларька врезался в молчаливую толпу — и вовремя. Солдат, растолкав всех, отшвырнул Мишу, упал на колени рядом с Аркашкой, приложил ухо к его груди, затормошил, приподнял его за плечи, так, что голова Аркашки отвалилась назад, и завыл, запричитал, подхватывая голову Аркашки, словно испугался, что она покатится в сторону... Глаза у солдата стали вдвое больше, он страшно вскрикнул, вскочил, схватил винтовку и, положив на дуло круглый подбородок, сунул руку к гашетке. Винтовка еще раз выстрелила, но в воздух: Ларька успел по ней стукнуть. А солдат рухнул на землю рядом с Аркашкой, и бился об землю головой, и рыдал навзрыд...
Но никто не смотрел на него, солдата словно и не было.
Миша, стоя на коленях перед Аркашкой, ухватил его тяжелую неживую руку и что-то шептал, заглатывая слезы. По другую сторону Ларька, тоже на коленях, с напряженным и виноватым лицом, зачем-то подсунул руку под голову Аркашки, словно скитальцу морей так мягче и удобнее было лежать... Катя, разорвав окровавленную рубашку на мертвом, прильнула щекой к его груди, изо всех сил пытаясь расслышать Аркашкино сердце, и от ужаса, что ничего не слышит, не решалась приподнять голову...