— Домой даешь! Вот что! Даешь домой!
Боже мой, что тут началось... Никто, даже Николай Иванович, который как раз подошел, не ожидал ничего подобного. Шестьсот человек взревели одним ликующим воплем! Тысяча двести рук взлетели к нему! Ларька ошалел от вызванного им восторга. Ему казалось, от ребят хлынула теплая волна и подняла его... А на другую бочку уже громоздился знакомый парень из второго эшелона и, взмахивая руками так, будто решил лететь в Питер по воздуху, кричал что-то тоже о доме...
Все хотели говорить о доме, чтобы скорее туда попасть. Каждый теперь был оратором. И прошло довольно много времени, пока хоть немного выговорились. Только тогда они заметили Николая Ивановича и стали поглядывать в его сторону.
Уловив момент, он сказал:
— Я тоже хочу домой.
Новый взрыв восторга! Все теснятся к нему, позабыв о Ларьке.
— Но я не знаю, как туда попасть.
Общее недоумение, разочарование.
— А вы, Ручкин, знаете?
И снова все мгновенно повернулись к Ларьке, жадно на него уставились.
— Я так скажу, граждане! — закричал Ларька, хотя Николай Иванович говорил нарочито спокойно. — Здесь ждать нечего! Чего мы ждем? Чтобы все передохли?
И запрокинутые лица снизу закричали тотчас вместе с ним:
— Нечего ждать! Нечего! Даешь домой!
Даже Ростик со своими прыгал на крыше и кричал:
— Домой! Домой!
— Как? — погромче спросил Николай Иванович.
Ларька, словно никого не видя, сердито, обиженно смотрел только на него. Честно говоря, у Ларьки все время копошилась мыслишка, что если ребята нажмут как следует на учителей, те придумают, как вернуться в Питер. Прежде всего, Николай Иванович придумает... И вот он при всех задает этот вопрос Ларьке. Более трудного вопроса никогда Николай Иванович не задавал...
У Аркашки под горячими ладонями крошился лед; он умоляюще и грозно смотрел на Ларьку, требуя что-то придумать, ответить Николаю Ивановичу... И все так смотрели.
— Сидеть тут нечего! — отчаянно крикнул Ларька. — Построим колонну, и все, как один человек, пойдем до станции! Пусть вместо трех эшелонов дадут один! Уместимся! Влезем! И поедем!
Снова всплески радости и крики:
— Ура! На станцию! Поедем!
— В городе — тиф, — нерешительно сказал Николай Иванович. — По дороге заградительные отряды, в город нас не пустят. На станции — тоже тиф, мертвые вповалку с живыми. У случайных поездов — свалка, чтобы залезть хоть на крышу, стреляют друг в друга. И на запад поезда идут только к фронту, дальше не идет ни один поезд...
Он говорил, запинаясь, — видел, как тускнеют лица ребят. Как от него отворачиваются. Не хотят его. Кто-то свистнул. Но куда хуже прозвучали угрюмые голоса:
— Выходит, верно... Все тут перемрем...
— Кто может выполнять хоть небольшую работу, надо расходиться по деревням, — посоветовал Николай Иванович. — Пережить эту зиму...
Тут он неожиданно замолчал, и все начали оглядываться.
От проселочной дороги, которая под снегом смотрелась ровнее, чем поля вокруг, шли трое... Впереди спотыкалась девочка, прихрамывала, едва не падала. За ней, стараясь не отставать, — двое мальчишек. Они торопились; нетерпеливее всех — девочка. Что-то в ней было знакомое; но даже когда она подошла ближе, ее не сразу узнали. Испуганно морщились: неужели это Катя? И месяца не прошло, как расстались, а что с ней сделали... Она выглядела сгорбленной старушкой; кожушок, из дыр которого торчала свалявшаяся овчина, задубел от навоза; у нее было серое лицо, слезились глаза, жалко дрожали бесцветные губы...
Ее старая подруга Тося и другие девочки притихли, объясняя, что не узнают Катю, хлопотали около нее, уговаривали идти в дом, лечь в постель. Она мотала головой так, что отлетали слезинки; ей хотелось быть со всеми.
Ларька, делая вид, будто не заметил Катю, зло крикнул Гусинскому и Канатьеву:
— Эй! Николай Иванович говорит, в деревне нас ждут! Вы чего обратно прибежали?
— Всю ночь шли, — бормотал Канатьев, все еще затравленно озираясь, будто ждал погони. — Разок передохнули только, падала Катя. И утром шли, и днем...
Николай Иванович с надеждой взглянул на Володю Гольцова. Хотя он тоже прошагал всю ночь, и утро, и день, но выглядел не только свежей своих попутчиков, но здоровее всех, кто оставался в приюте.
— А вы, Гольцов?
На щеках Володи заиграли ямочки, на губах — самодовольная улыбка:
— Знаете, это все зависит от того, как себя поставить, — поделился Володя жизненным опытом. — Обухова все навоз выгребала, хотела что-то доказать...