Уже через сутки после отъезда Круков Ларьке пришлось прикусить язык. В приют пришел темно-зеленый армейский грузовой автомобиль и привез сто чистеньких ящиков. В каждом ящике было пятьдесят банок консервов.
— Пять тысяч банок! — мгновенно подсчитал Миша Дудин. — Это же сколько на каждого?.. Гляди, по семь банок!
Он не поверил, посчитал на бумажке. Все равно выходило почти по семь банок! А в банке было больше, чем по фунту мяса. Миша снова углубился в счастливые расчеты...
На этикетке каждой банки красовалось изображение коровьей морды. Американская корова очень походила на обыкновенную, русскую. Пониже было написано по-английски: «Мясо».
— Тзе мыт! — счастливо перекликались меньшие, как воробьи. — Хочу зе миит!
Машину привел новый американец, подтянутый и стройный, как молодой офицер. Почему-то он все время жевал. Неужели ест мясо, которое ему поручили целым доставить в приют?.. Он был в теплом брезентовом комбинезоне, в высоких ботинках на толстенной подошве. С его открытого, длинного лица до сих пор не сошел загар. Даже спокойные, широко поставленные глаза словно выгорели, казались белесыми. Его звали — Майкл Смит. Коверкая слова, он объяснил, что по-русски это будет все равно, что Миша Иванов. И просил звать его Майклом.
— Мишей? — переспросил тезка Смита, Дудин, которому этот американец сразу понравился.
— Майкл, — улыбнулся Смит.
А улыбка у него была такая, что все невольно улыбались в ответ, чувствуя, что в груди потеплело...
— Что вы все время жуете? — осторожно спросил Миша Дудин. Действительно, Смит умудрялся жевать, даже когда разговаривал или улыбался.
— Это такая резинка... Жевательная.
И так как его явно не понимали, он достал пакетик величиной с ириску и отдал его Мише.
Тотчас за Мишей увязались не только младшие классы, но и Ростик, умоляя откусить кусманчик, дать попробовать пожевать...
Поварихи и Олимпиада Самсоновна ахали, не зная, куда лучше спрятать консервы. В здании приюта не было холодильника. Правда, сейчас любая комната годилась под холодильник... Но Смит сказал, что вечером затопят все печи. Складывать же такие ценности в сарае Олимпиада Самсоновна не решалась.
— Почему? — спросил Смит.
— Сарай деревянный, ветхий, — смущенно объясняла Олимпиада Самсоновна. — Не надежно...
— Выставите охрану.
— Что вы! Кого же мы поставим?
— Вот их.
И он кивнул на Володю, Аркашку, Ростика и других ребят, которые стояли тут же.
— Только надо им дать оружие, — добавил Смит.
Ребята невольно приподняли плечи и выпятили грудь.
Они смотрели на Смита с полным одобрением. Наконец-то появился человек, который что-то понимает... хоть и американец.
— Ну что вы! — снова заахала Олимпиада Самсоновна, счастливо улыбаясь. — Какое у нас оружие!
— Один-два пистолета, наверно, найдутся? — широко улыбнулся Смит.
Олимпиада Самсоновна даже руками замахала, а ребята несколько понурились. Они-то хорошо знали, что ни одного, хоть самого паршивого пистолетика нет...
— Охотничьи ружья? — продолжал откровенно удивленный Смит.
— Ничего у нас нет!
— Тогда хоть что-нибудь из холодного оружия, финские ножи...
— У нас давно нет даже перочинных, — призналась Олимпиада Самсоновна. — Все продали или поменяли на картошку...
— У ребят нет ножей? — недоверчиво спросил Смит, глядя на Аркашку.
Тот уныло помотал головой; ему стало совестно...
— Это плохо, — обворожительно, как какой-нибудь знаменитый киногерой, улыбнулся Смит, поверив ребятам и явно им сочувствуя.
— Чего хорошего, — хмуро сказал Аркашка.
— А ты умеешь стрелять? — спросил Смит. Когда он говорил о таких интересных вещах, его легко можно было понять, словно он и не коверкал слов.
— Я стрелял из боевого офицерского нагана! — гордо заявил Аркашка, забыв, естественно, добавить, что стрелял он из отцовского револьвера один-единственный раз, и о том, как ему попало.
Смит запросто вытащил из-за пазухи черный кольт и протянул Аркашке, говоря:
— Целься в трубу.
Несколько минут были затем потрачены совершенно бесполезно на то, чтобы уговорить Олимпиаду Самсоновну разрешить стрельнуть хоть раз — при твердых гарантиях со стороны Смита, что никто не будет ранен.